Романтика дорог

Пока дошли до крепости, стемнело совершенно и ветер посвежел. На обратном пути гребцы с трудом вели галеру против волны. Командир не мог вальяжно отдыхать, он орал команды до хрипоты. Но назло всем, ему и себе, каторжники не сговариваясь, движимые общим чувством мрачного азарта: «чем хуже, тем лучше», — развернули галеру боком к волне. Волны стали перехлестывать борт. Вёсельная посудина беспомощно качалась. Надсмотрщики не могли прицельно попасть плеткой по гребцам, иногда щелкали по скамейке или по веслу. Гребцы смеялись. При пляшущем свете корабельных ламп всё это казалось жутким. Волк самым первым наверное, услышал треск, бросил весло и дернул с него кольца кандалов. Концом весла ударил и сбил с ног бегущего к ним надсмотрщика, и потянул Дика за собой.

— Держи цепи, лупи по головам!

— Куда ты? Прыгаем! — Дик кивнул за борт. Волк несся по проходу между скамьями гребцов, которые тоже освобождались, порой толкаясь и мешая друг другу.

— Ключи у него, — Волк подскочил к командиру и наотмашь ударил того цепью. Быстро сорвал с пояса ключи и хотел прыгать в воду. Дик удержал его.

— Отдай!

Ругаясь сквозь зубы, Волк раскрыл собственные кандалы и отдал ключ Дику. Тот освободил руки и передал ключ в ближайшую раскрытую ладонь. На палубе между рядами шла драка. Слышались крики, что галера тонет. Точно между Диком и Волком, как подрубленное дерево в лесу, со стоном рухнула мачта и медленно поползла за борт. Джордо, круша всё вокруг, перерубил ее канаты, и разгонял солдат, угрожая топором. Сообщники прыгнули в воду, вцепились в мачту с двух сторон и потянули на себя. Она упала, прихлопнув высокую волну. Двое беглецов качались вместе с ней, перелетая волны.

— Надеюсь, не вынесет обратно к нашей крепости? — перекрикивая шум моря и отплевываясь от соленой воды, спросил Дик.

— Ты не надейся, а плыви подальше от огней! Давай на мою сторону.

Дик нырнул, они взялись за мачту рядом, как за весло, и стали дружно толкать ее вперед сквозь волны, в открытое море. Волнение не штормовое. Далеко от берега оно и вовсе улеглось. Вода теплая; ночь прошла превосходно. Дик лежал на волне, чуть придерживаясь за тонкую перекладину на мачте и смотрел на звезды. Они горели потрясающе ярко на непроглядно черном небе. Южные. Утром, едва припекло солнце, дала знать о себе проглоченная соль. Их мучила жажда. На свободе она жгла только хуже, несправедливо.

— Доволен? Теперь кругом вода, как ты хотел? — ядовито заметил Дик. — Что изменилось?

— Пока мы в состоянии, надо работать ногами и держать курс на запад, а не болтаться, как эта тряпка! — Волк сердито кивнул на оборванный парус, который тормозил их движение. Сообща они с трудом отцепили поперечный рей вместе с парусом и бросили. И поплыли в сторону от солнца. Постепенно к концу дня оно вышло им навстречу, но теперь светило ласково, не жаля лучами и золотя волну.

По примерным расчетам, они проплыли за ночь довольно далеко вдоль берега. Немного поспали по очереди, держась за самый толстый край мачты, и утром повернули на север, к Побережью.

— Интересно, тут есть акулы? — спросил Дик, во время краткой передышки, когда они всё равно плыли, но еле-еле шевеля ногами, словно с быстрого бега перешли на ходьбу.

— Появятся, узнаешь. Что мне акулы, — вздохнул Волк. — Я так боюсь выбраться на берег возле одной из крепостей и снова надеть кандалы, не представляешь!

— А я — встретить корабль работорговцев, — признался Дик. — Так или иначе, боимся влипнуть ещё куда-нибудь вместе. Акула вряд ли съест сразу двоих.

— Их может явиться целая стая, — «успокоил» Волк.

Они поплыли вперед, снова яростно взбивая морскую пену.

— Признайся, всё-таки, жалеешь? — спросил Волк во время очередной передышки, когда они перевернулись лицом вверх, держась за тонкий край мачты.

— Теперь уж точно нет! — хмыкнул Дик. — Мы на свободе!

— Хороша свобода.. Доберемся до берега, как думаешь?

— Делаем, что можем. До сих пор выбирались.. Тоже ответь.. Всё равно, есть честь или нет?

— Мне — всё равно, — угрюмо буркнул Волк.

— Тебе! А вспомни Ланну!

— Не смей! — Волк яростно оскалился. Лицо его горело не только от небесного жара. — Я тебя сброшу в воду и оставлю здесь.

— Проверим? — усмехнулся Дик. Его глаза блестели очень остро, тоже не от одних ярких зайчиков на воде. — Не бросишь.

— Почему же?

— Не знаю. Но не бросишь.

Волк медленно отвернулся от него, переворачиваясь на грудь и сползая в воду. Отплыл на свое обычное место, ближе к торцу мачты. Дик присоединился к нему и они снова толкали непослушное бревно вперед. На горизонте показался берег. Вдали мелькнули два синих силуэта парусников.

Пловцы дождались заката и выбрались на сушу. На час или два провалились в сон-беспамятство, потом пробирались по берегу, стараясь понять, где находятся. Увидев огни, осторожно приблизились к рыбачьей деревушке, сорвали с чьей-то грядки пару помидоров, потом нашли сад, где уже поспели вишни. Сок радовал сильнее, чем еда. Собрав несколько пригоршней вишен и с наслаждением съев, хотели уйти. Соседская собака подняла шум, пришлось бежать на берег и снова прыгать в воду. Вдали виднелся порт приморского городка.

Сделав крюк по окраинам в напрасных поисках чего-нибудь съестного или нормальной одежды, они вышли на пристань, только когда утро вступило в свои права. Вокруг шумела приморская набережная и ярко светило солнце. На двоих оборванцев никто не обращал внимания.

— Дальше? — Дик оглядывался по сторонам.

— Не знаю, дальше нам не по пути, — Волк так же насторожено вертел головой. — Выбирай.

— Туда, — Дик махнул рукой в сторону пристани.

— Значит, мне в поселок, — Волк кивнул в противоположном направлении, где набережная переходила в плоский пляж, на котором сушили брюхо десятки лодок.

Дик недовольно опустил взгляд на свою разодранную одежду.

— Из-за тебя придется заказывать новый костюм! Напомнить, сколько это стоит? И Тореллинг теперь неизвестно где. Как его достану?

— Пожалуешься братству, они достанут, — без всякого сочувствия ответил Волк. — Когда и я добуду новый меч, больше не попадайся на моем пути! Ты мне приносишь несчастье.

— Взаимно! — хмыкнул Дик.

Они сцепились в злом рукопожатии, как меряются силами, вложив в ладонь все чувства, которые не мог сказать язык. Молча кивнули на прощанье и разошлись в разные стороны, надеясь не оглядываться.