Страница 80 из 83
Глава 23
Этим пасмурным субботним утром в кабинете рукоделия собралось сразу несколько классов. Янтарный свет ламп окутывал склонённые головы девочек, занятых вышивками и вязанием. София Заревич читала вслух стихи на французском, стараясь звучать как можно выразительнее и проникновеннее. Под переливы её речи мерно стучали спицы, скрипели нитки и шелестела ткань. Быстрова что-то нашёптывала Додо, но та лишь хмурилась. Эмилия, сидевшая рядом с Варей, сосредоточенно выводила на канве мелкие, изящные стежки.
Воронцова же словно не видела ни канвы перед собой, ни иглы в своих пальцах. Она механически втыкала иголку и протаскивала нитку, создавая на пяльцах узор из нежно-розовых фиалок, но её мысли витали далеко от этой комнаты.
Чувство, которое не давало ей покоя, было не похоже ни на что, испытанное прежде. Оно не походило на девичью влюблённость в Германа, такую сладкую, правильную и щекочущую нервы обещанием красивого будущего. Нет. Её терзала мучительная тоска по человеку, чей взгляд обжигал. Его свободу она обменяла на чужое счастье. Чувство вины грызло её изнутри, отравляя каждый вдох.
«Моя отчаянная ВарварНиколавна…»
Дверь в кабинет открылась без стука. В класс вошла Марья Андреевна Ирецкая, сосредоточенная и серьёзная, как всегда.
Всё рукоделие в комнате тотчас замерло. Десятки глаз устремились на неё.
– Воронцова, – взгляд классной дамы отыскал Варю на задних партах. – За мной, пожалуйста.
По спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на вызов за провинность или приглашение к телефону, если вдруг маменьке взбредало в голову позвонить невпопад. В тоне Ирецкой прозвучала важность, выходящая за рамки институтских порядков.
Варя молча отложила работу, чувствуя, как у неё холодеют кончики пальцев, и прошла между столами под любопытными взорами подруг к выходу.
Путь по длинному, тускло освещённому коридору показался бесконечным. Ирецкая шла впереди. Она не произносила ни слова, пока не отворила дверь в свою маленькую, аскетичную комнату и пропустила Варю внутрь.
– Прошу.
Помещение было погружено в полумрак, лишь на письменном столе у окна горела лампа. Её свет падал на стопки тетрадей, которые проверяла Марья Андреевна, и на единственный уже вскрытый конверт, что лежал поверх них.
Ирецкая закрыла дверь, повернулась к Варе и взяла со стола этот конверт.
– Это пришло на твоё имя, Варвара, – сказала она, и Варя невольно напряглась. В последний раз подобный тон и обращение она слышала от Марьи Андреевны ещё в младших классах. – По правилам института, я, как классная дама, обязана читать всю корреспонденцию воспитанниц, а письма, которые не относятся к семейным перепискам, передавать начальству и вашим родным. Это послание, несомненно, относится именно к таким. Однако…
Она протянула конверт. Её рука не дрогнула, но в глазах, пристально смотрящих на Варю, сквозило нечто особенное. Воронцова было приняла это за гордость, но уж слишком сочувствующе Ирецкая свела вместе брови.
– Думаю, тебе следует увидеть это немедленно, – тихо добавила Марья Андреевна. – И никому не говори о том, что я позволила тебе его прочесть.
Сердце Вари упало.
Она дрожащей рукой взяла письмо. Почерк на листе внутри конверта был мужским, твёрдым и слегка неаккуратным.
«Многоуважаемая Варвара Николаевна,
пишу Вам с чувством глубочайшей, невыразимой словами благодарности. Ваше ходатайство возымело действие, о котором я не смел и мечтать. Вы дали нам не просто шанс, но подарили надежду, которой в моей душе почти не оставалось…»
Это был Эскис. Строгий, сдержанный Алексей Константинович подробно писал о Лизоньке, о клинике, о скорой скромной свадьбе, на которой они оба умоляют Варю присутствовать. Слова были скупы, но за каждой строчкой читалось такое облегчение, что у Вари на глаза навернулись слёзы искренней радости. Ей удалось помочь.
И тогда её взгляд дошёл до абзаца в конце письма.
«…и чтобы Вы не волновались за ход дел, спешу сообщить, что все приготовления к отъезду идут по составленному плану, пусть и в некоторой спешке. Ваш знакомый, господин Апраксин, любезно проявил неожиданную и бесценную инициативу. Он вызвался быть нашим авангардом. Яков Петрович отбывает сегодня полуденным международным поездом № 5 “Варшавский экспресс” до Вены, а оттуда доберётся до Цюриха, чтобы отвезти документы моему доверенному лицу в Швейцарии и подготовить достойную встречу для Елизаветы. Мы в неоплатном долгу и перед ним, и, разумеется, перед Вами…»
Мир вокруг Вари поплыл. Звуки исчезли. Остались только эти слова, пылающие у неё перед глазами: «…сегодня… полуденным поездом».
Она инстинктивно взглянула на стенные часы с маятником. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Поезд на Вену с Николаевского вокзала отходил ровно в полдень. Через полтора часа.
Горло сдавило от нарастающей паники. Он уезжает. Сейчас. Навсегда. И даже не скажет ей «прощай».
– Mon Dieu! Нет, – сорвался с её губ хриплый шёпот.
Письмо выпало из ослабевших пальцев и запорхало к полу. Варя пошатнулась. Ирецкая подхватила её под руку.
– Варвара, тебе дурно? – в голосе классной дамы зазвучала тревога. – Ты что, не рада, что у Елизаветы твоими стараниями теперь будет всё хорошо…
Но Варя её не услышала. Всё её существо, вся воля, всё отчаяние сконцентрировались в одной жгучей потребности. Она рванулась вперёд и схватила Ирецкую за локоть, вцепившись так, что едва не порвала ткань её платья.
– Марья Андреевна! – голос Воронцовой сорвался на полный боли стон. – Умоляю вас! Ради всего святого! Поезжайте со мной! Сейчас! На Николаевский вокзал!
– Варвара, опомнись! Что ты… – Ирецкая попыталась освободить руку, но Воронцова держала крепче тисков.
– Я должна его увидеть! Я должна с ним поговорить! Хотя бы… хотя бы взглянуть! – Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули по щекам. Она не думала о достоинстве, правилах или последствиях. Только о том, что последний шанс уходит вместе со стрелкой часов. – Это вопрос… это вопрос жизни! Моей жизни! Пожалуйста! Я клянусь, я вас больше никогда ни о чём не попрошу!
Её ноги подкосились. Не отдавая себе отчёта, Варя рухнула перед Ирецкой на колени – в жесте, о котором не помыслила даже перед Императрицей. Она прижалась лбом к прохладной, скользкой ткани её платья.
– Что за недостойное поведение, Воронцова! – растерянно воскликнула Марья Андреевна, силясь отцепить девушку от себя. – Встаньте же! Право же, я пожалела, что…