Страница 69 из 83
[Конечно, я дам показания этим господам из полиции! Но потом… (франц.)]
– пылко выпалила она на родном языке, – ensuite je quitterai cet antre de malheur et de bassesse! On ne me reverra plus ici, je vous le jure sur ma réputation!
[40]
[…а затем я покину это логово несчастья и низости! Меня больше здесь не увидят, клянусь вам своей репутацией! (франц.)]
В её интонации слышалось не столько сочувствие, сколько оскорблённая невинность человека, едва не запачкавшегося в чужом скандале. Её фигура, прямая и жёсткая, быстро скрылась за дверью, вероятно, спеша упаковать чемоданы до прихода полиции к ней в комнату.
Князь Дашков, напротив, не двигался с места. Он встал возле Голицына как громоотвод. Его лицо было сурово, но более не злорадно. Дашков медленно покачал головой, глядя на дверь, куда только что увели племянника.
– Вот до чего доводит распущенность и забвение долга, – пробурчал он, обращаясь, кажется, к самому себе, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Сестра моя, покойная Анна, в гробу бы перевернулась. Но что поделать. Остаётся только пережить и этот удар. Господь даёт каждому человеку крест по его силам, сколько тот нести сможет. Не больше и не меньше.
Полковник Бражников не произносил громких речей. Он положил свою широкую, тяжёлую ладонь на бессильно опущенное плечо князя.
– Я остаюсь, Миша, – отчеканил Арсений Павлович, глядя поверх головы старого друга куда-то в пустоту. – Задержусь, сколько потребуется. Не одному же тебе тут разбираться со всем.
Граф Борис Иванович Обухов встал последним. Он подошёл к князю, и его добродушное лицо было полно искреннего огорчения. Он не стал касаться Голицына, лишь слегка склонил голову.
– Михаил Александрович, приношу глубочайшие соболезнования. Тяжелейшее испытание. – Он с достоинством поклонился. – Мы с сыном не будем вас более беспокоить. Но будьте уверены, мой друг, что вы всегда можете ко мне обратиться. Буду рад помочь. Дай бог вам сил.
Он обменялся с полковником Бражниковым понимающими взглядами, кивнул князю Дашкову и, взяв под руку уже ожидающего у двери Германа, вышел.
Молодой граф на пороге обернулся. Его взгляд нашёл Варю. Он ничего не сказал, лишь на мгновение встретился с ней глазами, и в этом взгляде было всё: и восхищение, и тревога, и обещание «До встречи в Петербурге». Затем Обуховы скрылись за дверью, и Воронцова, вслед за Шавриным, направилась в кабинет князя – на собственную, тихую и куда более опасную часть объяснений с законом.
Кабинет Голицына в дневном свете показался Воронцовой несколько иным, менее таинственным и более понятным.
Шаврин снял шинель и повесил её на спинку стула. Он предложил Варе присесть, но сам остался стоять у окна, наблюдая, как во дворе суетились люди вокруг полицейской повозки, в которую только что усадили Жоржа.
Первая их беседа была кратка. Иван Васильевич задал несколько уточняющих вопросов: что и когда она видела, слышала, какие догадки строила, где и какие улики нашла, при каких обстоятельствах действовала. Варя отвечала чётко, опуская лишь то, что касалось её личных чувств. Вопреки ожиданиям, пристав не пытался отругать Воронцову за вмешательство, о котором её не просили. Он записывал всё в толстую, потрёпанную книжку, изредка кивая. Через двадцать минут извинился и вышел, оставив её одну в кабинете под присмотром урядника у двери.
Ожидание заняло ещё почти час. За это время Варя слышала, как мимо кабинета сновали люди и звучали приглушённые голоса, а потом наступила относительная тишина. Шаврин вернулся. Он выглядел ещё более сосредоточенным.
Пристав сел за княжеский стол, жестом пригласил Варю устроиться в кресле напротив и снова углубился в записи.
– Итак, Варвара Николаевна. Теперь мы можем поговорить подробнее.
Воронцова так и не села, предпочитая стоять из-за мучившего её напряжения. Её взгляд упал на разложенные на столе улики: золочёную пуговицу, обрывок письма, пустой флакон.
– Нашли Анфису? – в нетерпении спросила Варя, нарушая молчание.
Шаврин не отрывался от записей, лишь бровь его дёрнулась.
– Задержали в её комнате. Собирала вещи в спешке. Будет давать показания как соучастница в укрывательстве и пособничестве, – отчеканил он, водя пальцем по строчкам. – Любила барчука как родного с пелёнок. Оправдывает до последнего, говорит, он просто заблудшая душа и одинокий мальчик. Многие из дворни знали о его возвращении. Помогали по-тихому, загримировали, как сумели, еду и угол нашли в самой неприметной части дома. Фёдор, старый кучер, – Шаврин принялся листать заметки, пока не отыскал нужную, – тот не одобрял. Молчал, но не участвовал. А после смерти горничной Аглаи, как сам говорит, «совесть заела». Пытался вразумить Георгия Михайловича, уговаривал пойти к отцу, покаяться.
– Кажется, я видела в окно обрывок их разговора у конюшни в субботу, – Варя задумчиво кивнула, прохаживаясь перед столом. – Фёдор будто что-то доказывал, а Жорж, то есть Георгий Михайлович, которого я поначалу за конюха приняла, отмахивался только.
Теперь картина обрела жуткий смысл.
– Полагаю, свидетельств и улик против Георгия Михайловича достаточно, – заметила она, глядя на собранные на столе доказательства. – Особенно с его сегодняшними признаниями при свидетелях. Судья поверит?
– Без сомнения, – коротко согласился Шаврин, снова что-то записывая.
Варя сделала паузу, собираясь с духом для главного. Она оглянулась на закрытую дверь, а затем подошла к столу вплотную, наклонилась вперёд к приставу и понизила голос почти до шёпота: