Страница 52 из 83
Укол Софии был изящнее. В нём звучало дружеское подтрунивание с ноткой лёгкой зависти. Не именно к Герману, а к той странной свободе действий, которой, казалось, обладала Воронцова. София весь вечер незаметно, но упорно искала в толпе Эскиса, но так и не решилась к нему подойти. Варя же делала всё с лёгкостью, без намёка на флирт или смущение. И чем меньше она увлекалась мужчинами, тем быстрее они ею очаровывались.
Тишину нарушил лёгкий шорох. Эмилия Драйер, не говоря ни слова, подошла к Воронцовой, чтобы помочь ей разобрать причёску.
– Не слушай никого, mon cher, – шепнула она с ласковой, но немного грустной улыбкой. – Вы чудесная пара. Если Герман Борисович неглуп, он это понимает и никому тебя не отдаст.
Сказано это было искренне и даже с толикой романтики. Эмилия восхищалась Германом – это было ясно как день. И также ясно она видела, на кого направлено его внимание. Её грусть не имела в себе ни капли упрёка, только смиренное принятие. И от этой безмолвной жертвенности у Вари устало опустились плечи. Эмилия, в отличие от Быстровой, не требовала ничего – ни объяснений, ни внимания. Она просто любила свою подругу и восторгалась её кавалером.
– Гадания, призраки, томные взгляды – чепуха, – проворчала Додо, обнимая подушку. – Сплошная глупость. Кто-то умный и предельно циничный всё это подстроил, а вы все наивно верите. Деньги и власть – вот что все ищут, а не любовь. Даже смерть горничной не остановила праздник. Думаю, разверзнись геенна огненная, и то бы танцы состоялись.
Её грубый, бескомпромиссный прагматизм заставил всех оторопело умолкнуть и уставиться на неё. Даже Быстрова позабыла о своих ревнивых шуточках.
В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге появилась Венера в длинной ночной рубашке из тончайшего батиста с накинутой на плечи шалью. Без корсета и пышных юбок она казалась хрупкой и тоненькой. Её лицо выглядело бледным и опустошённым. Красные от слёз глаза смотрели на подруг с немой мольбой.
– Девочки, – её голос сорвался на шёпот. – Я не могу… одна. В той комнате… И эти скрипы. Вы слышали? Всю ночь вчера скрипело. – Она обвила себя руками. – Не оставляйте меня одну, умоляю.
От звука её голоса тягостная тишина в комнате лопнула, словно мыльный пузырь. Все мгновенно забыли о ссорах, насмешках и собственном утомлении. Перед ними стояла не капризная княжна, а напуганная, одинокая девочка, потерявшая в один день и подругу-горничную, и веру в собственный дом.
Первой с места сорвалась София. Она бросила на кровать щётку для волос и, быстро подойдя к Венере, обняла её за плечи.
– Голубушка, душа моя, да что ты! – её голос, ещё пару мгновений назад насмешливый, зазвучал теперь тепло и участливо. – Конечно, не оставим. Как можно подумать такое?
– Мы же все здесь, – тут же подхватила Эмилия с искренним состраданием. Она подошла с другой стороны, и её ладонь легла на холодную руку Венеры. – Ты не одна. Никогда не одна.
Даже Марина Быстрова встала с кушетки, отбросив раздражение. Она подошла, не глядя на Варю или Эмилию, и тоже обняла Венеру.
– Полно, mon ange. Скрипы – это дом старый. У нас в имении так каждую ночь гудит печная заслонка, будто леший в трубе воет. Привыкнешь. А если нет – мы по очереди с тобой ночевать будем. Сначала я. Только, чур, можно я твою губную помаду попробую, пока наша maman не видит?
Венера, оглушённая этой лавиной заботы, только молча кивала. Горькие слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец потекли по щекам, но уже не от страха, а от облегчения. Она обняла Софию, прижалась лбом к плечу Эмилии, и её тонкие плечики затряслись от беззвучных рыданий.
– Ну вот, наплакалась, и хорошо. Попей лучше. – Варя подала подруге стакан воды и погладила её по волосам. – Вся скверность вышла, все переживания. А мы все тобой гордимся, знаешь? Весь этот кошмарный день ты держалась как настоящая хозяйка. Как княжна Голицына. Никто иной бы не выдержал. А ты смогла.
– Правда? – всхлипнула Венера, поднимая заплаканное личико.
Она возвратила Варе опустевший стакан.
– Честное благородное, – твёрдо подтвердила хмурая Додо со своего кресла. – Я бы на твоём месте с самого утра в обморок падала при каждом взгляде. А ты улыбалась и гостям ручку подавала. Героиня. Гусар наш, Венера Михайловна. Как есть настоящая кавалерия!
Евдокия Малавина поднялась с кресла, горделиво приосанившись, зажала под мышкой подушку и с выражением продекламировала хрипловатым, нарочито грубоватым голосом:
Я люблю кровавый бой! Я рождён для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой!
[32]
[Денис Давыдов. Песня старого гусара (1817 г.).]
Это неожиданное сравнение, прозвучавшее из уст самой непоэтичной из них, заставило озадаченных девушек переглянуться. Их лица медленно вытянулись, а губы – поджались в тщетной попытке сдержаться. Так всегда бывает в особо торжественных или печальных случаях, когда надлежит сохранять серьёзность, но это становится решительно невозможным из-за одной крошечной детали. Первой сдалась княжна. Венера слабо улыбнулась сквозь слёзы, а остальные – рассмеялись. Напряжение окончательно растаяло.
– Так вот, – деловито сказала Додо. Она подошла к Венере и без лишних слов взяла её за руку. – Героиням после подвигов полагается отдых в надёжной компании. Я с тобой. И помада твоя мне не нужна. – Она сердито глянула на улыбающуюся Быстрову. – Но предупреждаю: никаких сантиментов и рассказов про гадания, а то я заснуть не смогу, а завтра всё же утренняя служба в церкви. Лучше почитаю тебе вслух что-нибудь увлекательное. Про строение паровой машины, например. Так скорее уснёшь.
Её ворчливая, лишённая всякой нежности доброта была настолько искренней, что Венера рассмеялась уже по-настоящему, звонко и счастливо, вытирая слёзы рукавом ночной рубашки.
– Спасибо, Додо, – прошептала она.
– Да не за что, – отмахнулась та, поудобнее перехватывая свою подушку. – Только, чур, никаких новых слёз. Иначе я уйду и оставлю тебя наедине с призраками.
Она увела за собой Венеру, которая уже в дверях спохватилась и спросила:
– А где же Шагаровы?
– Наденька перепутала шампанское с лимонадом. Четыре раза подряд, – равнодушно ответила Малавина. – И теперь позорится перед Марьей Андреевной. И сестру позорит.
Дверь за ними закрылась. Ссора оказалась забыта, а общее горе внезапно сплотило девушек сильнее, чем любая институтская дружба.