Страница 43 из 83
Глава 13
Всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.
Взгляд классной дамы мгновенно остановился на ней, наливаясь ледяным возмущением. Он скользнул по Вариному лицу, по её платью, задержался на чуть взъерошенных волосах и на едва заметных серых пятнышках пыли на подоле сиреневого муара.
– Варвара Николаевна, – тихое обращение ударило хлёстко и точно в цель. Ирецкая не повышала голос – это было бы вульгарно. Она умела вкладывать в каждую букву всю мощь своего негодования. – Потрудитесь объясниться, пожалуйста. Весь дом в смятении, гости в панике, ваши подруги в трепете, а вы… где вы изволили пропадать? И в каком, позвольте полюбопытствовать, виде?
Её глаза сузились, выискивая малейшую ложь.
Варя почувствовала, как холодок от письма за корсажем смешивается с новым, липким страхом. Внезапно она очутилась на страшном суде, и судья был воистину беспощаден. Теперь всё зависело от её способности сыграть свою роль лучше, чем «лакей» у печки.
Она опустила глаза, сделав виноватое лицо.
– Pardon, c'est tellement stupide de ma part
[30]
[Простите, это так глупо с моей стороны (франц.).]
, – начала она, запинаясь от смущения. – Во время всей этой суматохи я, кажется, испачкала перчатки. Совсем неловко вышло. Я хотела незаметно сбегать за запасными, но в прихожей ни одной горничной. Куда же все подевались? Я попыталась отыскать прачечную или кладовую сама и… – Она дёрнула плечами, изображая полное отчаяние: – Я совершенно заблудилась. Кажется, даже в какой-то угольный чулан заглянула, а прачечную так и не нашла. У Михаила Александровича не дом, а настоящий лабиринт.
Она умолкла и демонстративно показала Ирецкой раскрытые ладони: перчатки были лишь самую малость пыльными после всех её злоключений. Однако Воронцова упрямо продолжала изображать неловкое смущение.
– Сильно заметно, что они грязные, Марья Андреевна? – виноватым голосом спросила Воронцова.
Ирецкая молчала несколько секунд. Её взгляд приобрёл устало-презрительное выражение. Именно эту реакцию и рассчитывала вызвать Варя. Не подозрение, а раздражение на непрактичность, ветреность и глупую боязнь показаться неидеальной.
– Варвара Николаевна, – произнесла она наконец, менторски чеканя слова. – Вы – воспитанница Смольного института. Вас должны отличать не только изящные манеры, но и здравый смысл. Вместо того чтобы терять голову из-за перчаток и блуждать по чужим пыльным подсобкам, вы должны были остаться с подругами. Или, что разумнее всего, обратиться ко мне. Ваша задача в такой момент – демонстрировать стойкость, воспитание и выдержку, а не добавлять к общему хаосу собственную суету. Вам надлежит немедленно привести себя в порядок, – отрезала Ирецкая. – Ступайте в комнату, умойтесь, причешитесь. Даю вам пять минут. А затем вы спуститесь в зал и будете вести себя так, как подобает смолянке. Без лишних движений и самовольных отлучек.
– Oui, madame, – Варя присела в реверансе, всем своим обликом выражая смиренную покорность. – Простите меня.
Не дожидаясь новой порции нравоучений, она поспешно прошмыгнула в комнату, чувствуя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Дверь закрылась. Варя прислонилась к ней, наконец позволив себе выдохнуть. Сердце по-прежнему колотилось, как обезумевшее, но уже от облегчения.
Воронцова привела себя в надлежащий вид и возвратилась в бальный зал. Здесь всё ей теперь чудилось фальшивым. За пышным фасадом в пыли и бедности таились опасные секреты. А праздник словно пережил затмение и теперь лишь следовал регламенту, требовавшему пышного завершения, несмотря ни на что.
Марья Андреевна, стоявшая у двери, встретила Воронцову лёгким наклоном головы. Одобрительным, но без малейшей теплоты. Она просто давала понять, что внешность воспитанницы более не оскорбляет ничьих эстетических чувств.
– Благопристойно и умеренно, Варвара Николаевна, – едва слышно напомнила Ирецкая. – Теперь займите своё место среди подруг. И помните о сдержанности.
«Сдержанность». Это слово висело в комнате, как главная заповедь. Но эта сдержанность казалась такой же фальшивой, как и всё прочее. Молодёжь продолжала танцевать. Старшее поколение разбилось на небольшие, тесные группы, в которых разговоры теперь напоминали лишь вкрадчивые перешёптывания. Люди вежливо улыбались, но взгляды их невольно цеплялись за две фигуры – хозяев внезапно испорченного праздника.
Венера Михайловна по-прежнему стояла подле мадам Делакроа. Бедняжка словно захотела снова стать маленькой девочкой, которая ищет защиты у строгой гувернантки. Француженка, напротив, расцветала, смакуя роль единственной опоры именинницы в час семейного позора.
Сама же Венера напоминала прекрасную фарфоровую куклу без капли прежней жизни внутри. Её прелестная улыбка не достигала глаз. Княжна кивала в ответ на бесконечные тосты и поздравления, но, казалось, не слышала ни слова. Для Воронцовой оставалось загадкой, как ей удаётся держаться, не проронив ни слезинки. Стойкости Венеры в этот час можно было лишь позавидовать.
Князь Михаил Александрович казался её противоположностью. Он не стоял на месте. Голицын бродил по периметру зала тяжёлой поступью от одной группы гостей к другой. Его обычная важность испарилась, сменившись мрачным, даже злым выражением лица. Щёки князя были красны, жилы на висках надулись. Речь сделалась резкой. Всё его существо кричало об одном: пережитом унижении. Его дом, его авторитет, праздник его дочери – всё было публично опорочено дурацкой выходкой. И теперь Голицын изо всех сил старался натянуть на произошедшее ярлык «глупой шутки», «ребячества», лишь бы не допустить и мысли о чём-то более зловещем. Возможно, отчасти он винил во всём Бражникова и Обухова, потому что к ним даже не приближался.
Варя как бы случайно смешалась с гостями у буфетного стола, чтобы уловить обрывки фраз из их бесед:
– …да просто кто-то из молодых офицеров, должно быть, хватил лишнего…
– …ах, эта молодёжь, ей вечно надо эпатировать! Но князь-то, бедняга, вне себя…
– …говорили, Бражников аж побагровел! Ну, представьте, такая нелепость…
– …призрак, ха! Скорее уж слуги решили отыграться и барина в глупое положение поставить. Что за времена настали! Управы на эту челядь не отыщешь…