Страница 17 из 83
Аглая повернула свечу, чуть наклонив её над плошкой, и расплавленный чёрный воск смешался с тающим белым. Он потёк и закапал в воду. Аглая замерла, и её лицо в колеблющемся, неровном свете стало непроницаемой маской древней сивиллы.
Фитиль вдруг громко зашипел, словно грозился вот-вот потухнуть. Все вздрогнули. Эмилия сдавленно вскрикнула и крепче ухватилась за руку Вари. Даже Додо перестала хмуриться и в изумлении вскинула брови.
Аглая растопила весь чёрный воск до крошки. Когда он перетёк в ледяную воду, она дала ему застыть, а потом вынула получившуюся фигуру. Восковая масса была причудливой, корявой, покрытой шипами и наплывами, в которых задержались капли воды. Горничная поднесла этот нелепый комок к свече, медленно поворачивая его на свету.
– Что ты видишь, Аглаюшка? – в вопросе Венеры отчётливо прозвучала неистребимая девичья вера в чудеса и сказки.
– Вижу, барышня… – Аглая прищурилась. – Падение. С высоты. Быстрое, неотвратимое. Звезда, что сорвалась с неба. Падающая звезда. Вот она.
Она показала девушкам острый, сломанный выступ. Все невольно потянулись посмотреть, даже головами соприкоснулись.
– А здесь птица. – Палец Аглаи указал на бесформенный комок с оттопыренными, как перья, краями. – Но мёртвая. Крыло надломлено и головка набок. Мёртвая птица – это верный знак предательства. От того, кого считаешь своим. Чей клюв тебя кормил, тот же и поранит.
Венера ахнула и невольно прижала ладони к груди.
– А над ними, – страшным шёпотом продолжала Аглая, которая поворачивала фигуру. – Тень. Большая, раскидистая. Она нависает над мёртвой птицей. Она всё покрывает. Это тень отца. Родительский гнёт. Злой рок, что идёт с твоей же кровью, барышня.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в печи и деловито шебуршит в своей клетке канарейка. Даже ветер на мгновение словно утих, прислушиваясь к словам гадалки.
– И дальше… конец, – почти удивлённо завершила Аглая, показывая на массивное, бесформенное основание фигуры. – Покой. Тишина. Могила.
С глухим всплеском она уронила восковую отливку обратно в чашу.
Напряжённое, испуганное молчание длилось несколько томительных секунд. Его прервала Марина, усмехнувшись со смесью разочарования и нервозности:
– Фу, Аглая! Какое мрачное предсказание! Гадалка из тебя, надо сказать, никудышная! Надо было любовь нагадать да пятерых детей! Или хотя бы богатого жениха из Петербурга! А ты – падение, предательство, могила… Прямо поминки, а не именины!
Она протянула руку и включила торшер на всю яркость.
Несколько девушек сдавленно засмеялись в попытке сбросить напряжение. Аглая же спокойно вытерла руки о передник и посмотрела на них без смущения или злорадства.
– Для настоящей любви, барышни, – сказала она со странной, глубокой уверенностью, – предсказания не нужны. Она и сквозь каменные стены пробьётся, и через сотни вёрст дорогу отыщет. Никакие преграды для неё не страшны. Уж я-то знаю.
В этих словах прозвучала такая личная, выстраданная убеждённость, что Варя взглянула на горничную с новым интересом.
– Ну, всё, наигрались, и будет. Ступайте лучше вниз, барышни, пока ваша старшая вас не хватилась. – Аглая задула свечу, и от фитиля потянулся горьковатый сизый дымок. – Наверняка там уже и чай накрыли. А что до слов моих, верить или нет, дело ваше.
Последнее горничная произнесла так, будто разобиделась на невежественное неверие столичных девиц. Она собрала свой поднос и направилась к двери. Та открылась с новым громким, стонущим скрипом, а затем также медленно и скрипуче закрылась за ней. Будто у этих петель был собственный голос.
Магия рассеялась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари и необъяснимое чувство тревоги.
– Ну и гадание! – выдохнула София. – Теперь до утра не усну. Всякая жуть наверняка будет мерещиться.
– Я же говорила, – мрачно констатировала Додо. – Не к добру. Напугали сами себя. Вот вам идиллия и романтика. И завтра после бала гадать не вздумайте! Хватит с нас.
Девушки, ещё взволнованные, принялись приводить себя в порядок, чтобы сойти вниз к чаю. Венера подошла к клетке.
– Хоть ты-то меня не предашь, моя Бижу? – ласково и чуть растерянно проворковала она.
Варя с Эмилией последними вышли в сумрачный, прохладный коридор. За дверью гулял лёгкий сквозняк, на который старый дом отвечал целым хором скрипов и шорохов.
– J'ai peur
[16]
[Страшно (франц.).]
, – прошептала Эмилия, цепляясь за Варину руку.
– Пустое, – невозмутимо ответила Воронцова.
Они дождались Венеру и втроём нагнали остальных уже на лестнице.
Варя не верила в гадания. Однако она верила в театр. А этот ритуал был слишком уж драматичным. Слишком точным в своей мрачности. Словно милой на вид Аглае вдруг захотелось нарочно напугать Венеру накануне её же праздника.
Воронцова подумала, что обязательно найдёт предлог, чтобы поговорить с горничной об этом.