Страница 16 из 83
Глава 5
Комната Венеры выглядела нежным райским уголком в дебрях усадебной помпезности. Войдя туда, Варя на миг забыла и о своём задании, и о всепроникающей ноябрьской сырости, от которой ныли кости и ломило в висках.
Здесь пахло французскими духами с ноткой ванили, накрахмаленным постельным бельём и лёгкой пудрой. Стены, обтянутые шелковистыми обоями цвета чайной розы, казались тёплыми даже в полумраке. Узор из мелких лилий на них поблёскивал перламутром в свете высокого торшера с абажуром из розового стекла. В углу на резной этажерке теснилась толпа фарфоровых ангелочков и балерин, а на туалетном столике, заставленном хрустальными флакончиками, в большом трюмо отражалось всё пространство комнаты.
Но главным украшением в покоях княжны была не резная итальянская мебель и даже не огромная кровать с балдахином из сапфирового шёлка, как у настоящей царевны, а позолоченная клетка, подвешенная у окна. Прутья у клетки переплетались меж собой будто диковинные лозы. А в ней, словно живой солнечный зайчик, перепархивала с жёрдочки на жёрдочку канарейка. Птичку беспокоило такое количество гостей. Вероятно, она вовсе привыкла жить одна в тишине в отсутствие хозяйки, покуда та не объявлялась дома в каникулы, праздники. Канарейка крутила головой и время от времени мелодично чирикала.
– Bijou, mon ange!
[14]
[Драгоценность, мой ангел! (франц.)]
– Венера подошла к клетке и просунула внутрь палец. Птичка доверчиво прыгнула на него. – Видите, девочки? Она у меня умница, моя Бижу. Никогда не шумит, когда я читаю. И спать вовсе не мешает, если клетку чем-нибудь накрыть.
Остальные смолянки рассредоточились по комнате. Они и сами были похожи на стайку притихших ночных птиц в своих одинаковых платьях. На плечах у каждой была накинута шаль – колючая, шерстяная и клетчатая, выданная институтом в числе прочих вещей на случай сквозняков. Девушки принесли их из своих гостевых комнат и собрались в покоях Венеры, теперь уже окончательно напоминая тайное общество, только с шалями вместо вычурных мантий.
Наденька с наслаждением расплела тугую косу и теперь расчёсывала волосы гребнем, сидя на постели Венеры. Эмилия примостилась подле неё. Шаль она накинула прямо на голову и закуталась поплотнее, будто Матрёнушка из монастыря.
Додо, Евдокия Малавина, заняла кресло возле украшенной белыми плитками печи. Её длинное лицо выражало глубокое неодобрение.
– И зачем мы здесь собрались? Прилегли бы лучше после ужина, – проворчала она, расправляя юбку на коленях. – После такой дороги и трапезы с господами голова у меня решительно раскалывается, а вы ещё гадать надумали. И это перед днём ангела! Перед святым праздником! – она осуждающе поцокала языком. – Не к добру это, я вам скажу, mesdemoiselles. Только дурное наворожите.
– Ах, оставь, Додо! – воскликнула Марина Быстрова, присаживаясь в ноги Венериной кровати. Её зелёные глаза сверкали азартом. – Какая ты скучная! Это же романтично! Старый дом, непогода, тайные предсказания. Настоящий готический роман! Прямо как у мисс Брэддон!
[15]
[Мэри Элизабет Брэддон – британская писательница Викторианской эпохи, наиболее известная своими сенсационными романами – предшественниками современных триллеров.]
– Брэддон – безбожница и сплетница, – категоричным тоном отрезала Додо, но её ханжеское ворчание никто слушать не пожелал.
Дверь в комнату приоткрылась с препротивным скрипом, который наверняка был слышен на весь дом. На пороге возникла Аглая, горничная Венеры. Она была немногим старше княжны. Не красавица, но с яркой, запоминающейся внешностью: тёмные, живые глаза, густые брови и тёмно-каштановые волосы, уложенные корзиночкой на затылке. Платье на ней было такое же, как у прочих служанок в доме – мышино-серое, с белым передником, но воротник у горла украшала маленькая брошь в виде пчелы с золотистыми цитринами и чёрными агатами. Подобную деталь вкупе с опрятностью Варя сочла приятным признаком отменного вкуса, который не могло скрыть даже самое скромное происхождение.
В руках Аглая несла небольшой мельхиоровый поднос, на котором лежали толстая восковая свеча, огарок чёрной свечи поменьше, коробок спичек и глубокая фаянсовая чаша с водой.
– Принесла, барышня, – с тихой улыбкой сказала она. – Всё точно, как вы просили.
– Спасибо, Аглаюшка, – просияла Венера, отпуская птичку. – Ну, давай же, проходи скорее! Дамы, а вы вставайте рядышком. Так, как наша Аглая гадает, никто больше не умеет. Мне пускай первой предскажет, а после, если пожелаете, и вам поворожит.
Горничная поставила поднос на маленький столик под торшером и приглушила электрический свет так, что в помещении стало почти темно. Тени сгустились, а все силуэты размылись.
Аглая села на табурет возле столика. Девушки обступили её тесным полукругом. Наденька Шагарова прижалась к старшей сестре так, словно ожидала увидеть призрака и боялась заранее. Эмилия тоже старалась держаться к Варе как можно ближе, даже за руку подругу схватила. Но самой Воронцовой страшно не было, её переполняло любопытство.
Горничная взялась за спички и обвела долгим взглядом девушек. В её взоре мелькнуло что-то вроде снисхождения.
– Только тихо, барышни. Духи писка и визга не любят.
Она чиркнула спичкой, распространив едкий запах жжёной серы, и зажгла свечу. Пламя колыхнулось, отбросило на стены гигантские пляшущие тени. Затем Аглая протянула руку к торшеру и выключила его вовсе.
Комната погрузилась в трепетный, подвижный мрак, где единственным источником света было жёлтое, неровное пламя.
За окном завыл ветер, ударив в стекло мокрым снегом. Старый дом отозвался глухими стонами: где-то скрипнула балка, зашелестел за стеной сквозняк, словно осторожное дыхание. Донёсся чей-то отдалённый старческий кашель.
Девушки поёжились, переглядываясь взволнованной, трепетной стайкой.
– Руки, – шёпотом скомандовала Аглая.
Смолянки, затаив дыхание, протянули ладони к огню, будто греясь у крошечного пламени.
Горничная взяла огарок чёрного воска и начала медленно вращать его над горящей свечой. Воск потемнел, стал маслянисто блестеть, поплыл, и с него на свечу упала первая горячая капля.
– Воск течёт, водица ждёт, судьба именинницы Анны своё берёт, – зашептала она монотонно, и её слова на миг потерялись в завывании ветра. – Не мне лепить, не мне судить, а что выйдет – так тому и быть.