Страница 93 из 118
– Там утро пахнет солью и жареным миндалем. Дед будил меня еще до рассвета, и мы выходили в море на его старой лодке. Вода была такая прозрачная, что казалось, будто судно висит в воздухе. Ты сидишь, смотришь вниз и видишь каждый камешек на дне, каждую рыбу… А солнце встает за горами, и мир из серого становится золотым.
Кьяра слушала, прикрыв глаза. В ее голове запах гари начал медленно отступать, вытесняемый воображаемым морским бризом.
– Там есть один пляж, – продолжал Нико. – Добраться до него можно только с воды. Скалы закрывают его от всего мира. Весь день там только шум прибоя и цикады в соснах, и дышится там так легко, как будто из твоих легких вытряхнули всю пыль и смог. Мы просто сидели на берегу, ели свежий хлеб с маслом и солью, и я верил, что мир – это только этот берег и море. И больше ничего не имеет значения. Ни деньги, ни власть, ни то, чью фамилию ты носишь.
– Надо съездить, – прошептала Кьяра, впервые за сутки открывая в голосе мечтательную хрупкость. – Когда все это закончится, давай просто уедем туда? Ты, я, Кейл, Сиена.
Нико едва заметно улыбнулся и коснулся ее забинтованной ладони, лежащей на краю матраса.
– Обязательно. Соберем всех, наймем самую быструю лодку и забудем дорогу назад.
Кьяра глубоко вдохнула. На мгновение ей показалось, что она действительно чувствует запахи миндаля и соли.
– Расскажи еще… – попросила она, засыпая под мерный успокаивающий ритм его воспоминаний о золотом сицилийском лете.
– Дед иногда выносил нам на террасу старый проигрыватель, который хрипел так, будто в нем застряла горсть проклятого песка. Мы сидели в сумерках, и все, что я видел, – это свет маяка вдалеке. Он мигал каждые десять секунд: один… два… семь… десять.
Он почувствовал, как пальцы Кьяры чуть расслабились под его рукой.
– И дикие апельсиновые деревья, о Лучия, если бы ты только могла представить. Если сорвать плод прямо с ветки, он такой холодный от ночной росы, что ломит зубы. Кожура толстая, маслянистая… Когда ее чистишь, весь двор наполняется этим запахом.
Кьяра что-то неразборчиво пробормотала во сне. Кажется, она улыбнулась – едва заметное движение уголков губ, которое стоило всех усилий врача.
– Еще… – еле слышно выдохнула она, уже окончательно проваливаясь в сон, где не было ни взрывов, ни Дамиано Росетти. Зато были море, и дикие апельсины, и нежный ветер в волосах.
Нико сидел неподвижно, боясь спугнуть хрупкое затишье. Он охранял ее сон еще час, прежде чем осторожно поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Оставив Кьяру в объятиях Сицилии, он бесшумно вышел из комнаты.
Она так и проспала все Рождество…
* * *
Пепел, который будто до сих пор, даже сутки спустя, играл вкусом на кончике языка, будоражил воспоминание о недавнем взрыве. Дамиано был полностью доволен, особенно сейчас, когда в его кабинете стоял шорох купюр. Евро, фунты, доллары… Он отвык от наличных денег, которые исчислялись тяжелыми пачками банкнот, а не цифрами на зашифрованных счетах. Бьянка перевязала очередную стопку и откинула ее от себя, записывая на лист бумаги сумму; двое помощников рядом с ней поступили так же.
– Ты отправил приглашение от моего имени? – голос Изабеллы он ни с чем бы не перепутал, даже будучи опьяненным собственным успехом настолько, что закрывались глаза.
Он развернулся в кресле в сторону своей жены, с трудом придержав при себе едкое «теперь мы разговариваем?».
– Отправил.
– Зачем?
Бьянка перестала считать, переводя взгляд с одного на другого. В комнате повисло напряжение – острое, как лезвие бритвы.
– Хотел удостовериться, что ты не ведешь дел с Корсани за моей спиной. – Дамиано лениво наклонил голову набок, борясь с желанием закончить этот бессмысленный разговор. У него был еще миллион тем для обсуждения: Маскарад требовал безупречной подготовки, и тратить время на оправдания перед женой не входило в его планы.
– И как? – она сложила руки на груди, хмуря брови. Изабелла стояла так, будто была готова защищаться от любых обвинений, и Дамиано прищурился, изучая каждую ее реакцию.
– Еще не решил.
– Как решишь – дай знать.
Она уже собиралась уйти, когда Дамиано прервал ее коротким и резким:
– Изабелла.
Она медленно развернулась и вскинула брови, замирая в дверном проеме.
– Ты ведь знаешь, что будет, если…
– Перестань угрожать мне, Росетти, – ее слова прозвучали как пощечина. – Мы оба знаем, что ты ничем не лучше Корсани в этом вопросе и на самом деле ты ни черта не сделаешь.
Она оставила их, развернувшись на каблуках. Дверь захлопнулась с сухим щелчком. Еще некоторое время в кабинете стояла тишина, которую никто не решался нарушить даже громким выдохом. Только когда Дамиано поднялся с места, шорох банкнот возобновился.
Преследовать Изабеллу он не стал. Рождество в этом доме прошло незамеченным: ни елок, ни подарков, ни фальшивых улыбок; они все были слишком заняты уничтожением чужой империи, чтобы праздновать что-то свое. Дамиано спустился вниз, в пустую кухню, где прислуга уже заканчивала сервировать поздний завтрак.
Он перехватил со стола яблоко, подбросил его в руке и направился к гаражу.
Ему хотелось уехать, провести время наедине со своими мыслями и насладиться скоростью. Но в голове, вопреки планам о Венеции, раз за разом всплывал один и тот же образ: Кьяра, лежащая в пыли, ее испуганный взгляд и то, как его собственные пальцы чувствовали дрожь ее челюсти.
Ему становилось странно больно от того, что именно он сделал это с ней…
Может, именно поэтому и дал ей фору. Теперь оставалось понять, как она распорядится драгоценными часами тишины.
* * *
Пятый день после взрыва стал первым, когда Кьяра нашла в себе силы сменить шелковый халат на мягкий кашемировый джемпер, который не так сильно раздражал заживающий ожог на спине. Сотрясение все еще напоминало о себе глухой тяжестью в затылке, а ладони, затянувшиеся тонкой розовой кожей, покалывало при каждом прикосновении.
Спускаться по лестнице было особенно жестоким испытанием, во время которого приходилось держаться за локоть Нико, чувствуя, как подрагивают колени.
В столовой пахло крепким кофе и выпечкой. Кейл уже был там, и он поднял голову от стопки бумаг, как только услышал шаги.
– Ты выглядишь… лучше, – осторожно произнес он, помогая Нико усадить ее в кресло.