Страница 55 из 118
– Проверить, что все так, как ты хотела. Казентино уже носится по поместью, так что его будить смысла нет. Не дать мне погибнуть, не выстрелить Росетти в колено и вернуться домой, чтобы подготовиться к банкету.
– Звучит восхитительно, – она коротко кивнула и отправила Нико за дверь, пока сама собиралась принять душ.
Уже когда он уходил, Кьяра окликнула его:
– Я думаю, она придет.
Он улыбнулся ей так, что сердце треснуло по краю старой раны.
– Не уверен, что я бы этого хотел.
Она не сказала ничего – не знала, какие слова были бы правильными. Вместо этого она замерла, и, возможно, впервые за долгое время у нее в глазах светилось такое сожаление.
Голос Нико разрезал тишину:
– Каково это – любить кого-то, но не иметь даже возможности коснуться друг друга, когда стоите рядом?
Его брови нахмурились, вся легкость диалога и его настроения испарилась, открыв того самого Нико. Разбитого до основания, которому стоило бы ненавидеть Кьяру за то, что ее семья сделала с ним, что она продолжает делать.
Перед глазами возник образ Кейла. В связи с сегодняшними размышлениями это ударило особенно сильно. Его руки, когда он придерживал ее. Его взгляд, когда он понимал ее мысли без слов. Два года они были тенью друг друга, между ними искрило то самое «общее тепло», которое она так старательно гасила расчетом.
Может, Кьяра и правда чувствовала к нему что-то… глубокое. Опасное. Но признать это – значило бы стать уязвимой, что сейчас было совсем некстати.
– Не знаю, – соврала она. – Никогда не сталкивалась с таким.
Нико посмотрел на нее так, будто видел насквозь – видел и страх, и ложь, и ту стену, которую она возвела вокруг своего сердца. Он ничего не сказал, только коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.
А она медленно пошла в душ, надеясь, что холодная вода поможет ей забыть о том, как сильно ей хотелось, чтобы все это было чьей-то шуткой.
* * *
Флоренция в ноябре обычно куталась в серые дожди и туман с Арно, но сегодня небо над ними было пронзительно-чистым, словно выстиранным. Солнце, лишенное летней ярости, мягко золотило черепичные крыши и согревало древний камень базилики Санто-Спирито. Эта церковь не была самой пышной в городе, но для семьи Скьяретта она значила больше остальных. Здесь на протяжении трех столетий крестили их наследников и венчали дочерей; здесь каждый скол на колонне помнил шепот их клятв и тишину их похорон.
Кьяра приехала за два часа до начала, когда площадь перед базиликой еще не была полностью перекрыта карабинерами. Зеваки и туристы, привлеченные необычной активностью, толпились у ограждений, пытаясь рассмотреть, чья свадьба готовится с таким размахом. Белые фургоны флористов теснились у бокового входа, и из них бесконечным потоком выносили охапки гортензий и роз – нежных, кремовых, почти прозрачных на свету.
– Осторожнее с аркой! – голос распорядителя, женщины в строгом сером костюме, разносился под сводами, перекрывая гул шагов. – Левее, я сказала! И проверьте крепление свечей в боковых нефах, отец Лоренцо не потерпит воска на полу.
Внутри базилики жизнь кипела. Десятки людей в черных жилетах сновали по главному нефу: кто-то расстилал тяжелую ковровую дорожку цвета выдержанного вина, кто-то протирал и без того сияющие скамьи. Представители церкви в сутанах чинно прохаживались вдоль алтаря, присматривая за тем, чтобы светские приготовления не слишком оскорбляли святость места.
Кьяра медленно прошла в глубь собора, стараясь не мешать персоналу. Нико следовал за ней на расстоянии двух шагов – незаметный, но вездесущий. Его взгляд постоянно перемещался с высоких хоров на темные углы исповедален.
– Перебор с цветами, – негромко заметила Кьяра, останавливаясь у массивной колонны. – Голова кружится.
– Так пахнут деньги Антонио Скьяретта, – отозвался Нико, сканируя взглядом группу рабочих, монтирующих освещение. – Он скупил все оранжереи в Тоскане ради любимой дочери.
– Что прибавляет ему доверия в моих глазах.
Что поделать, Кьяра всегда теплела, если видела хорошие отношения между отцом и дочерью. Особенно потому, что у нее таких не было.
Она провела рукой по холодному камню. Базилика словно дышала стариной и безразличием. Ей было все равно, кто сегодня преклонит здесь колени – святые или грешники. Кьяра подняла голову к куполу, где в лучах солнца плясали пылинки.
В другом конце зала распорядительница что-то яростно объясняла помощнику, указывая на рассадку. Первый ряд был девственно пуст, ожидая глав семей. Кьяра знала, что ее имя там значится первым, но само присутствие этого пустого места вызывало у нее фантомную боль в груди.
– Все готово, синьора Корсани, – распорядительница подбежала к ней, промокая лоб платком. – Через сорок минут прибудут первые гости. Вы хотите проверить ризницу?
– Нет, – она едва заметно качнула головой. – Дайте нам десять минут, прежде чем вы откроете двери для толпы.
Женщина кивнула и поспешила прочь, раздавая новые указания. На мгновение в огромном пространстве воцарилось относительное спокойствие, нарушаемое лишь отдаленным звоном колоколов и тихим шорохом устанавливаемых декораций.
В своем бордовом закрытом платье, которое в полумраке собора казалось почти черным, Кьяра выглядела частью древних теней. Она оставила Нико и медленно пошла к алтарю, ненавидя звук своих шагов за то, насколько он был кощунственно громким.
Она не планировала говорить с кем-либо, но отец Лоренцо уже был у алтаря, проверял свечи у иконы Божьей Матери. Ему было едва за пятьдесят, и он совсем не походил на дряхлого старца, в каждом движении чувствовалась уверенность человека, который одинаково хорошо разбирался и в теологии, и в людях.
Его не посвящали в дела семьи Корсани, он не знал имен их врагов, но должен был помнить Кьяру маленькой девочкой, которая пряталась за подол матери на воскресных службах именно в этой церкви. Какая жуткая ирония, что именно она была важнейшей для семьи Скьяретта.
Кьяра замерла у первой скамьи, а потом, поддавшись необъяснимому порыву, опустилась на колени прямо на холодный камень.
– Ты пришла просить благословения, дочь моя? – тихий голос священника эхом отразился от сводов.
– Я пришла просить сил, – честно ответила она. – Чтобы просто выстоять этот час.