Живой мертвец

Айра развязала узелок — над возком, над салом и сухарями, над всей их ограбленной процессией поплыл рыжий тёплый запах, которому здесь было совершенно нечего делать, — и понюхала, как велено. Мороз против корицы не мог ничего — проверено было ещё в академии, тёплой комнатой, кружкой в чужих руках.

Больше ничего делать было не надо. Она и не делала. Сидела с узелком в ладонях, смотрела на зимние поля и дышала.

— Пахнет, — с уважением донеслось с облучка.

— Это со мной. — Айра завязала узелок — до третьего дня. Про третий день у Тай указаний не было, но у запасливых людей всё делится на разы.

* * *

К полднику, у корчмы на развилке, выяснилось, что легенда едет быстрее обоза.

Корчма была из тех, что кормят весь тракт и знают всё раньше всех. Пироги со вчерашней требухой там продавала женщина с голосом глашатая и памятью летописца, и пока обоз брал горячего, она успела дважды пересказать соседям свежайшую новость: нынче ночью на «Тихом углу» благородные бандиты взяли обоз Совета. Сведения были верные — от мельникова работника, а тот врать не станет: заикается.

Выходило красиво. Их была дюжина, в масках, при атамане — атамана звали не то Ворон, не то Ворона, тут летопись расходилась, — и на вороных конях. Стражу они связали шёлковым шнуром. Шёлковое, говорят, было и обращение. Из награбленного тут же, не отходя, одарили погорельца — а погорелец на радостях запил, оттого его никто и не видел. Атаман же оставил на воротах грамоту с печатью: не серчайте, люди добрые, всё по справедливости — сперва богатые, после бедные, никого не обойдём.

— Всех, — со значением повторила корчмарка, — никого не обойдут. Люди с понятием.

Шёлковый шнур Айра оценила по-скупщицки: одна закладка такого стоила дороже всего их овса. Вложили больше, чем взяли.

Обоз Совета — тот самый, ограбленный, — стоял в это время посреди корчмы и ел пироги. Узнан он не был: в легенде обоз давно уехал, весь в шелках и слезах благодарности. Корчмарка оглядела их казённые тулупы, вздохнула и подвинула ректору тарелку с надтреснутыми пирогами, что шли мимо цены:

— Кушайте, служивые. Вам по тракту ещё ехать, а там нынче — сами слыхали.

— Будем осторожны, — не моргнув, отозвался ректор.

— А маски у них, говорят, шёлковые! — восхищённо влез молодой возчик, забыв, чей овёс уехал. Старший посмотрел на племянника долго, как на сани.

Айра прожевала пирог.

Дюжина. На вороных. С грамотой. А было: двое, наша чалая и мосол. Расти, легенда — за ночь поднялась вшестеро, к столице будешь с гору.

Старший, наслушавшись всего этого — и корчмарки, и родного племянника, — побагровел и открыл было рот: восстановить истину, в которой ему принадлежала лучшая роль пострадавшего. Но Никандр, не поворачивая головы, уронил:

— Не надо.

— Дак ведь врёт же!

— Врёт, — согласился куратор. — Складно, бесплатно и в нашу пользу: обоз, который ограбила дюжина конных, ехал с достойной охраной. Обоз, который обнесли двое пеших, вопросов вызывает больше. — Он аккуратно доел пирог. — Пусть рассказывают.

Старший подумал, крякнул и купил ещё пирога — за счёт душевной раны.

На выезде он отвёл душу: сообщил верстовому столбу, что кабы не сани, а телега, ничего бы этого не было. Столб выслушал. Остался доволен и старший: первый за день собеседник, который не перебивал и не спорил.

* * *

Ночевать им было нельзя — это стало ясно ещё засветло: утро съели воры, а суд не переносят из-за овса.

— Ночевать-то где? — не выдержал на развилке старший.

— В столице, — ответил Никандр.

Так и поехали в ночь.

Ночь на тракте оказалась делом торжественным. Мороз к темноте отвердел, снег заскрипел ниже и строже, у лошадей выросли седые усы. Небо вызвездило так щедро, будто у кого-то там, наверху, этой ночью тоже всё сошлось. Обочины стали одинаковые, повороты — редкие, и Айра считала их, чтобы держать в голове дорогу: привычка тут была лишняя, но привычки не спрашивают, полезны ли они, — они просто приходят на службу.

Хромоту второго возка к вечеру починили — в четыре руки и в шесть советов, — пустили его в поводу за первым, и Никандр перебрался туда выспаться. Напротив, привалившись к стенке, дремал племянник, взятый в дорогу «смотреть и учиться»: к ночи смотреть у него получалось только с закрытыми глазами. В возке пахло сеном, овчиной и чуть-чуть — корицей: узелок ехал в мешке, но такие вещи не сдаются.

Ректор не спал. Он сидел рядом, прямой даже в дорожной полости, и смотрел в темноту со своим обычным выражением — будто темнота подала прошение и он его рассматривает. Лица его было не видно, только профиль против снега.

Говорить не хотелось. Вернее — не требовалось: за день всё нужное было сказано. Полозья поскрипывали. Повороты шли редко.

Третий. Четвёртый.

На пятом счёт разъехался, и она решила, что пересчитает с утра.

Разбудила её остановка — дорога встала.

Стояли на гребне — лошади отдыхивались перед спуском, пар над ними висел белым кустом. Небо на востоке уже пошло серым и розовым по краю. Щекой Айра лежала на сукне — плотном, дорожном, чужом. Сукно поднималось и опускалось. Под сукном было плечо.

Она села — медленно, будто так и сидела всю дорогу. Племянник спал как спал. Плечо её манёвра не заметило. Хозяин плеча смотрел вперёд, на спуск, и был безупречен, как человек, всю ночь просидевший неподвижно по собственным соображениям, никак не связанным с тем, что у него на плече спали.

Рука у него, между прочим, была под полостью только одна. Вторая лежала поверх, на краю, — там, где полость сползала бы. Если бы сползала.

— Вы считали вслух, — сообщил ректор, не оборачиваясь. — Во сне.

— И до скольких досчитала?

— До семи. — Пауза перед словом никуда не делась, вся её длина. — Дальше вы сбились. Я не стал поправлять.

До семи. Ну разумеется. Куда мне дальше семи — у нас всё лучшее в жизни назначено на семь.

Вслух вышло другое:

— Правильно, что не стали. Я бы пересчитывать не поднялась.

Внизу, в утренней дымке, лежала столица.

Столицу Айра видела впервые, и первое, что подумалось, было: сколько же там печей. Город начинался от реки и шёл во все стороны, покуда хватало глаз, серый, каменный, в тысяче дымов, и все дымы стояли прямо, как свечи в лавке, — мороз держал их за горло. Где-то в этой тысяче дымов был зал Совета. Где-то — суд, вторая половина их зимы: первую они везли с собой, в окованном ларце.