Живой мертвец

Арка встретила их тем же холодом и гулом, что при въезде. Только с той стороны город не ударил — отпустил. Гул остался за спиной, впереди лежала дорога — серая, в последнем снегу, — и старший на облучке выпрямился так, будто с него сняли мешок муки.

Айра сунула руку во внутренний карман — поправить перед дорогой хозяйство.

Хозяйства не было.

Она первым делом нащупала за подкладкой перо — тёплое, на месте, целое — и на этом хорошие новости кончились. Сам карман был пуст. Не резан, не вывернут — пуст: пять кошельков вынули у самого сердца, поштучно, в тесноте, и ни один не звякнул. Ни четырёх чужих. Ни тощего пятого — её собственного, с тремя медяками после честного торга.

Рраг тебя раздери.

Она просидела с рукой в кармане целый поворот. Восстанавливала. В очереди стояли плотно — раз. Толкались — два. Корзина, локоть, спор возчиков над головой — всё как всегда, как везде, тысячу раз. Показать было не на кого: ни лица, ни руки, ни зацепки. Чисто. Так чисто, что хоть учись.

Гостинец уцелел: шпилька с корешком ехали в мешке Тай. Мешку она доверяла больше, чем собственным карманам, — и не прогадала.

У неё увели пять кошельков разом. Четыре чужих — и один свой, самый тощий из пяти, с медяками, которых там было-то на два пирога.

Меня. МЕНЯ. Весь въезд эти ворота смотрели, как я стою скучная. Приличная. Ничья.

Злость пришла, сунулась было к медякам — и пожала плечами. Медяки — наживное: деньги она теряла и раньше, на то они и деньги. Настоящее лежало не там.

У неё украли краденое.

Четыре кошелька, взятые её руками — без приказа, но чисто, так, что ни один хозяин не шелохнулся, — лучшая её работа за всю столицу ушла из кармана, как репа из мешка. Красть краденое — преступление двойное, она сама так рассудила ещё при сборах. Вот и подтвердилось: вдвое и вышло.

Обидно было не за деньги. Обидно было за выучку. Её — лучшие руки своего города, те, что читали чужой заход из-под корзины, как крупную вывеску, — обнесли в очереди, буднично, между делом, и она не почувствовала ни-че-го.

Ладно, — сообщила она тому безликому, который сейчас разбирал добычу где-то в тёплом месте. — Медяки забирай: наживу. Но кошельки я брала сама. Руками. По-честному. Верни краденое.

Не вернёт, конечно. Столица признавала только очередь, а такой очереди здесь не держали. Единственной.

Медяк — один, честный — лежал, где лежал: в кулаке. В карман она его так и не убрала — не нашла ему общества. Общество нашлось само: остальные уехали, он остался.

Айра разжала кулак, посмотрела на стёртый тёмный кружок и засмеялась — в голос, так, что старший обернулся с облучка, а племянник на всякий случай засмеялся тоже, не зная над чем.

Ним, записывай. Столица — единственный город, который сумел меня обокрасть. Обчистила подчистую, оставила одно жалованье. Удерживай так удерживай — учитесь, ведомства.

— Чего это она? — вполголоса спросил племянник.

— Едем домой, — объяснил старший. — Кто едет домой, тому смешное смешней.

Гнедая тянула охотно. Возок скрипел на весь тракт — теперь это была не примета, а охрана.

* * *

Полозья шуршали по последнему снегу, гнедая шла ходко: дорога домой всегда короче дороги туда — так уж заведено у дорог, и никто ещё не поймал их на том, как они это делают.

Тёплое место со щеки ветер снял ещё на первом перегоне. Айра записала это в убытки — строка всё равно длинная.

Ехали втроём и вчетвером попеременно: Арден то был в возке, то его как бы не было, хотя он не выходил. Старший к вечеру первого дня сдался и перестал пересчитывать.

— Ты, мил-человек, сиди как сидишь, — попросил он только. — А то я обернусь, тебя нет, я останавливаюсь, а ты есть. Лошадь нервничает.

— Хорошо, — согласился Арден. И сидел. Так старательно, что не замечать его стало почти уютно.

На привале он был полезен той же незаметной повадкой: хворост при нём находился ближе, огонь занимался с одной искры, а котелок, выданный подворьем взамен уехавшего, вёл себя смирно. Делалось всё это тихо, между чужими взглядами, без следа. Айра смотрела, как он подкладывает ветку — точно под язык пламени, не богаче и не беднее, чем огню надо, — и думала: человека, который полжизни не оставлял следов, дорога, наверное, отдыхает везти — после него даже прибирать нечего.

— Зачем вам в академию? — спросила она, когда племянник ушёл к лошади, а старший — к возку, проверять на ночь, всё ли скрипит.

Арден подумал. Думал он и теперь — но не тем зазором, каким отгораживаются от чужих: этот был по делу. Взвешивал, сколько можно выдать.

— Там ставят чашки.

И подложил ещё ветку.

Понятней не стало. Стало почему-то спокойней — как от его костра, который горел столько, сколько надо, и ни искрой больше.

В мешке Тай, в сердцевине, доживал узелок корицы. Айра развязывать его не стала — до дома оставалось два дня, а корица теперь пахла не «держись», корица пахла «уже скоро». Мешок стоял в углу возка, гладкий, без единой вмятины, и выглядел от этого беспризорно. Ничего. Дома довмятят: дома этим занимается специалист.

Весна нагоняла тракт. Снег ещё держал полозья, но к полудню второго дня дорога зачернела проплешинами, полозья заскребли, и старший прислушивался к скрежету, как лекарь к дурному кашлю. А после полудня навстречу им попалась телега.

Обычная телега — на колёсах, гружёная бочками, первая колёсная на тракте. Старший при виде её выпрямился, снял шапку и поклонился ей, как кланяются иконе или начальству.

— Всё, — объявил он с облучка, торжественно. — Телегу встретил — зиму пережил. Теперь, стало быть, взаправду весна. Это, барышня, примета верная, вернее капели: капель и в оттепель бывает, а телегу мужик зря не выкатит.

— А если выкатит зря?

— Значит, не мужик, — отрезал старший, закрывая богословский спор. — Я говорил: колёса надо ставить. Вот люди поставили. Живут же.

Телега проехала мимо, бочки в ней солидно бухали, и возчик телеги посмотрел на их полозья с той же жалостью, с какой старший всю зиму смотрел на чужие колёса. Мир стоял прочно: каждый жалел встречного.

Примета верная, — согласилась Айра в воротник. — Телегу встретила, зиму пережила. С прибытком: должность, медяк и чужая свадьба. Не всякая осень столько даст.

На третий день, в сумерках, поднялась гора, на горе — стены, за стенами — огни. Академия зажигалась к ночи окно за окном, голубовато, знакомо, и от этого света внутри отпустило — как отпускает затёкшую руку.