Живой мертвец

Про свадьбу она спрашивать не стала. Вопрос стоял рядом всю сцену: что он ответил серой даме — и почём. Обойдёшься, сказала она вопросу. Постоишь в очереди.

Всё это он заготовил заранее — она слышала. Реплики лежали коротко и наизусть — дорожным ящиком, всё под рукой. Собирал он их, надо думать, полночи. Показывать, что она это слышит, не следовало.

— Полночи, — подтвердил он. — Если вам интересен расход.

Что? Как? Откуда?..

— Ладно. — Айра спрятала перо за подкладку: внутренний карман был занят чужим, а тут не лежало ничьё. — Должность приняла. Жалованье у должности есть?

— Есть.

Он подал ей медяк.

Монета была обыкновенная — стёртая, тёмная, из тех, что она в другой жизни считала на ладони вечерами. Айра посмотрела на медяк, потом на него.

— Это за что?

— За мнение оценщика. Я им пользовался всю дорогу — про сани, про витрину и про здешние деньги. Дом Дейн долгов не держит. По описи, — тут он дал ей полюбоваться ожиданием, — выходит медяк.

— Дёшево у вас оценщики ходят.

— Первое жалованье всегда дёшево. — Он не улыбался, но где-то это было. — Дальше — по выслуге.

Она взяла — и не знала, что с ним делать. В карман к чужим кошелькам — не то общество. За подкладку к перу — тем более: там жило важное, а деньги к важному не подселяют. Оставила в кулаке — до дороги, а там разберёмся.

Первый медяк, заработанный болтовнёй. Честные у меня водились — шесть штук, за скорость и небитую посуду, — но те достались рукам. Кто бы мне такое предсказал — не поверила бы.

— И ещё, — сказал ректор.

Пауза на этот раз была другая — та, которую держат, когда заготовки кончились.

— Тогда, у себя, вы не договорили. Про «И. Дейн» — с точкой. — Смотрел он ей в лицо, прямо, как вчера в кулуарах. — Вы сказали «и ещё». Дальше вас перебили.

Помнил. Всю зиму, весь суд, всё это сватовство — помнил, что её тогда перебили на полуслове.

— И ещё, — согласилась Айра. Отступать было некуда, да и не хотелось, что уж. — И ещё — иногда — Ивар. Без точки.

Старший на той стороне возка очень громко учил племянника тишине.

Ректор поднял руку — небыстро, так, что можно было отойти, и она осталась стоять, — и положил ладонь ей на щёку. Ладонь была сухая и тёплая, теплее пера. Большой палец тронул скулу — один раз, как ставят подпись под коротким документом. Дар молчал. И город молчал — так хорошо и полно, как не молчал ни разу за эту зиму. Пахло талым снегом и — слабо, по-весеннему — грозой, которая уже прошла.

— Ивар — можно, — разрешил он. — Без точки. При посторонних воздержитесь: у нас с вами теперь всё казённое, кроме этого.

— Учту.

— Учтите. — Он убрал руку. На щеке осталось тёплое место размером с ладонь, и стоять с этим местом на людях предстояло до самой академии. — Езжайте, адептка. Ворота ждут. Очередь у вас нынче короткая: красть больше нечего.

Обмен вышел неровный: своё имя она сдала ему на хранение, его — увозила с собой. Жаловаться было некому и незачем.

А насчёт «красть нечего» — знал бы он, как ошибался.

* * *

Гостинец она выбрала по дороге к воротам — обоз полз рядами шагом, и галантерейный лоток сам попался на глаз.

Шпилька была медная, столичной работы, с гранёной головкой — под стать: огонь у Тай рыжий с белым сердцем, медь ему родня. Старая её шпилька пережила зиму, драку и распрямление о колено — заслужила подмогу.

— Для сестрицы? — спросила лавочница.

— Можно и так сказать. Она термически одарённая. Официально.

— Тогда медь, — не дрогнула лавочница. — Медь жар любит.

Цену она заломила столичную, в три хороших обеда. Айра прижала руку к сердцу и спросила, не путает ли почтенная хозяйка шпильку с невестой: за невесту с таким приданым просят меньше. Хозяйка отвечала, что за неё давали вдвое, и не кто-нибудь, а человек в бобровой шапке. Айра посочувствовала человеку: в бобровой шапке — и без глаз. Сошлись на трети, обе довольные, как после хорошей драки. Первый раз за всю столицу деньги уходили из её рук по её воле — удовольствие, оказалось, не из дешёвых.

— Корешок возьмите, — сжалилась напоследок лавочница. — Жгучий. Греет нутро и характер.

По этой рекомендации выходило, что Тай он без надобности. Айра взяла: жара, по науке соседки, много не бывает.

Своих медяков после этого осталось три. Айра ссыпала их в тощий свой кошелёк, кошелёк — во внутренний карман, к чужим: пусть едут вместе, дорога длинная, познакомятся.

Так они и доехали до ворот.

Очередь на выезд оказалась младшей сестрой очереди на въезд: короче, злее и без легенды. Возы стояли плотно, дышали друг другу в спину: город прощался с гостями так же, как встречал, — плечами, локтями и кулаками. Айра стояла у возка, медяк в кулаке, и смотрела вперёд, где стража листала подорожные.

Знакомый тулуп она увидела через три воза — и удивиться не успела: он её приметил первым. Стояльщик всё примечал первым — тем и жил.

— Домой, выходит, — поклонился он степенно, как со своего крыльца.

— Домой. А вы и тут стоите?

— И тут. Место на выезд — оно тоже место. Купец один торопится, а очередь не торопится. Вот и стою. — Он оглядел её, возок, небо над воротами — и высказался, как о погоде, которую наблюдает тридцатую весну: — Столица — в ней главное не идти, а стоять. Пока стоишь — всё при тебе. А вот поедешь — тут-то и видно, чего настоялось.

Досматривали их недолго — но со вкусом. Молодой привратный чин взял подорожную, прочёл, поднял глаза, пересчитал отъезжающих и начал заполнять выездной лист. Дошёл до третьей строки, посмотрел на Ардена, сидевшего в возке тихо, как поклажа, — и потерял. Не Ардена — строку. Посмотрел в лист: значилось — двое и начало буквы. Пересчитал: получалось трое и ещё что-то. Он покорно начал лист заново.

На третьем листе Айра не выдержала:

— Вы разрешите, я подержу бумагу? У вас рука устала.

— Не положено. — Чин собрал остатки достоинства. — Так, — предупредил он четвёртый лист, как свидетеля.

Выручил лист Никандра: расписку с печатью ведомства чин прочёл с видимым облегчением — печать освобождала его от необходимости понимать — и переписал слово в слово, не поднимая больше глаз на возок. Так Арден выехал из столицы способом, которым, надо думать, в неё и въезжал: не замеченным и по всем правилам разом.

— Прощевайте. — Стояльщик тронул шапку, когда обоз пошёл. — Даст очередь — свидимся.