Альтернатива

Глава 13 День седьмой. Допрос

Ратников переживал обидное чувство, когда помнишь, что мог позволить бóльшие нагрузки, но телу твои чувства безразличны. Дряблые мышцы с утраченной силой, гибкостью и ловкостью остаются глухи к желанию духа быстро наверстать, нарастить, вернуть. Дух остается духом, как прежде, – сильным, несломленным, требовательным. А телесная оболочка сдается, никнет, чахнет, молит о пощаде – пожалей, не гони, остановись, уже не могу!

Кирилл, переходя с ходьбы на медленный бег и обратно, наматывал свои километры на установленном в палате беговом тренажере. Рядом с убивающим себя пациентом, с опаской поглядывая на дверь, уже минут десять непрестанно ныл медбрат с планшетом:

— Вы уже пятнадцать минут сверх программы гоняете. Такие темпы нельзя. Мне от Леонида Михайловича влетит. В конце концов это просто вредно.

В Кирилле, которого от перегрузки уже мутило до тошноты, проснулся озорной уличный хулиган, подмигнувший и прохрипевший медбрату:

— Еще чуток. Не ссы, браток.

Дверь ожидаемо распахнулась, и в палату белым недружелюбным привидением ворвался на белых крыльях халата академик Бродский.

— Ну все, непослушный вы человек! Andante! Не спеша, шагом. Умоляю, остановитесь!

Кирилл замедлил ход, а потом и вовсе остановил тренажер, взял махровое полотенце и, вытирая трудовой пот, нехотя сошел с беговой дорожки, как архиерей с церковной кафедры. С чувством достоинства и осознанием исполненного долга.

Убедившись, что пациент перешел от радикального нарушения режима к видимости послушания и дальнейшего бунта не предвидится, Леонид Михайлович, едва сдерживая гнев, стал отчитывать Ратникова:

— Я ведь вас реанимировал не для того, чтобы вы испустили дух на тренажере. Я требую не нарушать установленных норм.

— Норм для стройотряда нет. Таков решительный ответ.

— Вот сейчас мне не нравятся ни ваши стишки, ни ваше безрассудство!

Кирилл зашел в ванную и, умывая лицо, отреагировал:

— «Духа не угашайте». Апостол Павел.

— Он еще и богословствует!.. Неделя после комы! Хотите опять овощем лежать? Садитесь!

Бродский обхватил запястье пациента браслетом тонометра и возмущенно задохнулся от результатов:

— Ратников, срочно в постель! А вас, милейший, – академик повернулся к пугливо застывшему у двери медбрату, – я депремирую за двурушничество!

С нескрываемым осуждением пациента и начальства во взгляде медбрат забрал влажное полотенце и порывисто вышел из палаты.

— Рестрикции за помощь ближнему своему? – констатировал Ратников волюнтаризм академика. – Взываю к вашему человеколюбию, отче!

Академик терпеть такого издевательства не стал и ответил резко:

— Ну хватит популизма. Я смотрю, по мере возвращения памяти юмор уступает место сарказму, а это угнетает нервную систему. Причем не только вашу.

Кирилл сел на кровать, чтобы сменить сарказм на тему, его волновавшую:

— Я был в коме больше полугода?

Бродский, наблюдая за восстановлением давления и пульса подопечного, сделал вид, что не услышал вопрос. Так часто бывает, когда люди в своей обиде не готовы идти навстречу желаниям раздражителя. Или когда хотят, чтобы раздражитель сменил тему. Или стал нервничать, испытав чувство вины.

— Там парни без меня бьются.

Доктор молчал.

— Я провалялся здесь полгода! Пропустил Первое сентября. Не повел дочку в первый класс..

Понимая, что такое можно сказать только врачу, Кирилл тихо произнес:

— Я почему-то совсем не помню лица Катюшки. Дочки. Когда меня выпустят из этого госпитального гетто?

Видя, что пациент успокоился, Леонид Михайлович сменил роль возмущенного реабилитолога на деликатного психиатра и заговорил вкрадчивым голосом:

— Работы на всех хватит. Все идет своим чередом. Наше дело – вернуть армии и обществу полноценного гражданина. А не инвалида с амнезией. Давайте погрузимся в спокойный сон. Закрывайте глаза..

— Почему вы не пускаете ко мне родственников, жену, дочь, отца? Почему не приходят со службы? – настаивал хоть на какой-то определенности Ратников.

— Любознательный вы наш, всему свой час. И допросу, и ответам. А, кстати, вам доводилось допрашивать людей на фронте?

* * *

Апрель 2022 года. Зона СВО. Он вместе с Геймером и Абреком спускается в глубокий сырой погреб, приспособленный для содержания военнопленных.

— Слушай, почему у тебя позывной Геймер? – спросил он у Геймера, служившего ранее в подразделении Матвеича.

— Так он в «Контр-Страйк» кубки выигрывал. Красавчик! – ответил за Геймера Абрек.

— Есть такое в анамнезе.

— Тогда оператором беспилотников тебя протестируем. Кстати, помогает на фронте геймерский опыт?

— В шутере или слешере всё как в жизни. Только жизней там много, а на войне – одна. Здесь от хедшота эйч пи не в помощь.

Кирилл невесело согласился, хотя не до конца понял последнюю фразу. А уточнять не хотелось. Геймер всегда говорил на сленге, не приставишь же к нему переводчика.

Абрек открыл наскоро приваренную решетку в подвальную камеру и протянул документы пленного.

— Ратный, быстро и по-жесткому этого черта допросим? Или, как ты любишь, душевно и с политинформацией?

— Как пойдет.

В подвале на деревянном чурбачке, привалившись к пустым полкам (хранившиеся здесь соленья и компоты были изъяты в пользу бойцов), сидел крепкий нацбатовец с шевроном «Кракен». Руки, ноги и глаза были завязаны скотчем. Кирилл кивнул Абреку, чтобы тот снял скотч с глаз, а сам начал изучать документы. Полистал паспорт, обратил внимание на штамп о смене фамилии, неодобрительно покачал головой и, посмотрев в глаза щурившегося от света нацбатовца, задал традиционный вопрос:

— Фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

— Тю, новый начальник, прежние вопросы. Ну, Пилипчук Семен Иванович, девяносто второго года рождения. Харькив.

— Подразделение?

— Ля, уважаемый, у вас же там в бумагах все написано.

Ратный невозмутимо смотрел нацбатовцу в глаза, ожидая ответа на вопрос. Пленный усмехнулся:

— Я с вас, москалей, именно улыбаюсь. Спецподразделение ГУР Минобороны Украины, штурмовая диверсионно-разведывательная группа. Кухар. Повар по-вашему. По-москальски.

— Место дислокации?

— Харькив.

— Кто старший?

— Та я уже вашим говорил. Степан Хвалына, позывной Не..р.