Альтернатива

— Чудесный язычок. Что-то еще о себе помните? – как бы невзначай спросил доктор, ощупывая лимфатические узлы на шее Ратникова.

— Тысяча девятьсот девяносто второго года рождения. Майор.

— Респект! Родителей, семью помните?

— Не помню..

Академик поднял левую руку Кирилла, согнул ее в локте, разогнул и, вернув на кресло, успокоительно произнес:

— Значит, пока и не нужно. – Взявшись за осмотр правой руки, он словно невзначай продолжил опрос: – Может, что-то иное всплывает в памяти?

— Не пойму, сон это или воспоминание? Девочку помню, какую-то очень знакомую. Идет по коридору, ей что-то угрожает. Не помню что. Пытаюсь помочь, но каждый раз безрезультатно.

— Мы обязательно с этим поработаем, неравнодушный вы наш человек. Когда немного окрепнете.

Завершив осмотр, академик Бродский вызвал медбрата, который подвез кресло к кровати и помог Ратникову на нее перебраться. Все это время Леонид Михайлович с восторгом, а то и с умилением смотрел на своего пациента.

— Послушайте, товарищ боец, я от вас в тихом врачебном восторге – речевые, когнитивные функции..

— ..моторика, – встрял медбрат.

— ..и это тоже – всё в очень-таки обнадеживающем состоянии.

— Не могу не разделить ваш тихий восторг. Как у нас говорят, не стал покойником, будешь полковником.

— Это вот сейчас был сарказм! Любопытно, это генетика или действие препарата?

— А что, ваши чудо-таблетки тонизируют чувство юмора?

— Увы, такой побочки у них не наблюдалось. А жаль. Но мы только приступили к клиническим испытаниям. Вот понаблюдаем вас и поймем.

— Леонид Михайлович, а может так случиться, что я чего-то не вспомню?

— Мозг не мышца, перегружать не стоит. Постепенно восстановитесь, любопытный вы наш.

— Нам бы ускориться. Стыдно отлеживаться, когда братья на фронте воюют.

— Да побойтесь Бога! Вы только из комы вышли! Армии доходяги не нужны, товарищ офицер, – вежливо, но безапелляционно подвел итог разговору Леонид Михайлович. – На сегодня всё! Спать! – И уже обращаясь к медбрату: – Сделайте укольчик! По протоколу.

Кирилл посмотрел в окно. Смеркалось. Московское небо заволокло серо-синей пеленой, сквозь которую пробивались наискось крупные хлопья снега. Снаружи на запорошенный подоконник вспорхнула синица и теперь с любопытством театрала, опоздавшего к началу спектакля, разглядывала мизансцену в палате. Укол подействовал: постепенно все вокруг стало терять очертания и предметность, голоса академика Бродского и суетящегося медбрата превратились в нераспознаваемый гул, и только желтогрудая зрительница-синица, крутившая свою черную с белыми щечками головку, осталась перед глазами. Перед закрытыми глазами уснувшего Кирилла.