Альтернатива

— Верно замечено. Повзрослевшие. Потому что взрослеют вместе с нами. Естественно и благородно. И это норм. А теперь взглянем на голливудский фастфуд. Цифровые образы вытеснили живых актеров. У них актеры не стареют! Такой кинематографический силикон. Там нет жизни! Один генеративно-искусственный интеллект. Потому что быстрее и дешевле. Виртуальный адок под видом вечного рая. Джейсону Стэйтему, например, в последнем сериальном боевике «Адреналин. Начало» в первых сериях около тридцати, а в конце – полтинник.

— А должно быть?

— Шестьдесят шесть или шестьдесят семь! Да какая, на хрен, разница сколько! Голливуд юзает старые, заходящие зрителю образы актеров. Им новые не нужны. Фабрика грез перестала быть фабрикой новых имен. Если только не прорвутся какие-то инстадивы или икслогеры. – Видя недоумение Кирилла, Гостев уточнил: – Это популярные ведущие в соцсети X.

— Честно говоря, Голливуд меня ни разу не беспокоит. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. К чему этот разговор?

— К тому, что ты хочешь спасти западный мир, который сильно изменился. И не факт, что он хочет быть спасенным. Скажу жестче: не факт, что его вообще нужно спасать.

— По эмоции я с тобой согласен. Но мы с тобой люди долга. Миссию не выбирают. Ей следуют.

Гостев повернулся к Кириллу и минуту смотрел на него, будто увидел впервые.

— Прав Вепрев. Ты действительно последний бойскаут аналоговой эпохи. – Гостев усмехнулся. – Ну, или последний богатырь.

— Да брось, Петрович. Я простой русский офицер. Пуле брат, на войне женат. Жизнью битый, свинцом политый. Как ты, как Фома или Бадма. Как мой отец, которого твой бойскаут не смог спасти. Ну выпала честь перед пенсией ответственное задание выполнить. Так его еще нужно выполнить. И память отца не посрамить.

— Сам в успех командировки веришь? Миссия выполнима?

— А как без веры? Ты же знаешь, на войне и черт крестится.

— Ты что, после комы блаженным стал? Все, что ни возьмешь, к вере обернешь. Вот леший, стихами заговорил.

— Блаженный из меня как из тебя, Константин Петрович, обер-прокурор Святейшего синода. Но тебе ли не знать, что без веры и победы не бывает. А в России без веры и жить-то нельзя. У нас страна нерациональная, мистическая. Мессианская страна. Если не понимаешь, что движет страной и человеком, как понять русскую душу или принять нашу историю? Как понять наше специфическое воинствующее безбожие, ставшее в СССР эрзац-религией? Как распознать символизм ленинского Мавзолея, построенного Щусевым по образу вавилонского зиккурата? Как понять самого Щусева, до революции спроектировавшего около двадцати храмов и сделавшего проект надгробия-креста на могиле Столыпина в Киеве? А позже этот же Щусев спроектировал Мавзолей и комплекс зданий госбезопасности на Лубянке? Как ты поймешь нашего русского человека, в котором все так причудливо и так органично для него самого сочетается, не поняв, в чем его вера? Не поняв, что, несмотря на эпохи, князей и царей, генсеков и президентов, в Россию можно только верить.

— Так, Ратный. Не пугай меня. Ты – солдат, а не поп. Что за проповедь? Ты о чем?

— О том, что так тонко уловил и уложил в одну строфу великий Тютчев. Я об иррациональной природе нашей страны: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить..»

— Ну ладно, не перегибай. Унылая школьная классика.

— Да ты задумайся! В каждой строчке – гимн нерациональности, особенности русского мира. А в последней – и вовсе исповедание абсолютно религиозного чувства к нему: «В Россию можно только верить»! У нас многие века в сказках, былинах, легендах, притчах, литературе и в реальной истории главные герои – люди идеи и долга. Идеалисты, шукшинские чудики, мечтатели, иванушки-дураки, русские богатыри, батыры, левши, кулибины, ломоносовы, гагарины, добровольцы, волонтеры. Ты посмотри на наши идеалы. Честность, совестливость, долг, жертвенность, доброта, справедливость. Они абсолютно лишены рассудочности и личной выгоды, что так диссонирует с западными ценностями успеха, индивидуализма, корысти, рациональности и беспринципности конкуренции. Именно в этом несовпадении заложен наш многовековой конфликт с Западом.

Кирилла несло и ничего не могло остановить. Он, как всякий русский человек, был мыслителем, склонным к масштабным философским обобщениям и парадоксальным выводам. И, как всякий его соотечественник, в пылу исторических обобщений достигал поистине профетического состояния, если не сказать неистовства. А у пророков традиционно всего два служения – прорицать и обличать. Оба эти служения (они же состояния души) органичны русскому человеку. Вот потому любому русскому ничего пророческое не чуждо.

— Наша наивная открытость миру, – продолжал свой эмоционально-обличительный монолог Ратников, – для других наций губительна, для нас оборачивается привлекательностью русской цивилизации. Запад нас не понимал. Не нужно иллюзий, и не поймет. И не наше несчастье, не наша вина, что мы не такие, как Запад, и никогда им не станем. Слишком мы большие, неудобные, непонятные, непрогнозируемые. Ну вот не верит Запад в русское благородство. Оттого, что не понимает его. Как апостол говорил о христианах: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие». Вот мы одновременно для западного обывателя и соблазн, и безумие, и мир архаичных ортодоксальных традиций.

— А еще мы для них вечный вызов и приговор! – в сердцах хлопнул ладонью по передней панели Константин Петрович.

— Да! Догоняешь?! – спросил Кирилл, обгоняя очередной беспилотный электромобиль с явным превышением скорости. Но собеседники, увлеченные открывшимися горизонтами миропонимания, не обращали внимания на такие мелочи.

— Не то слово!.. Опять елдово хохлу в Молдове, – с восхищением произнес Петрович.

Эта малопонятная фраза, лишенная очевидной семантики, в действительности была выражением высшего восхищения, а генезис ее был связан с одной из прошлых командировок Арбитра.

— Русский бескорыстный мессианизм вызывает животный ужас у европейца. Ужас когнитивного тупика. А непонимание рождает отчаяние, а оно, в свою очередь, желание уничтожить этот вечный русский триггер. Недоступен он ни колониальному разуму британца, ни имперскому пониманию американца.

— Нам бы самим себя понять.