Страница 14 из 172
2. Нокиеро — Забывайка
В городском парке на окраинах Буэнэ Суэртэ на скамейке среди густых кустов папоротника лежал молодой мужчина с взъерошенной бородкой и сгустком запекшейся крови на темени. Его белая батистовая рубашка была изодрана, один рукав был оторван и болтался на ниточке.
На площадке рядом, не замечая лежавшего, разгуливали веселые островитяне, а ему казалось, что он лежит на дне пропасти или в глубоком колодце, куда издалека, как бы сквозь толстый слой ваты долетают обрывки разговоров, пение, смех и бренчание струн. В ушах у него невыносимо шумело, голову тянуло вниз, точно она была наполнена камнями, он никак не мог сообразить, где находится, и — это было хуже всего — не был в состоянии припомнить даже своего имени.
По мере того, как он приходил в себя, далекие раньше звуки постепенно нарастали, приближались, словно он поднимался им навстречу в бесшумном лифте. Вскоре приятный баритон пел уже почти над самым его ухом по-испански:
Тра-ля, тра-ля, тра-ля-ля
Бросьте огорчаться зря!
Все на свете ерунда!.
Поём песенку синьору, поём песню синьорите —
Позабудьте все заботы, а пляшите и любите…
Днем танцуй, пируй, «мучача», ночку же отдай любви!
Что день завтрашний готовит, ты об этом не тужи.
Тут у нас лентяев царство,
Ведь нас кормит государство…
Тра-ля, тра-ля, тра-ля-ли.
Стоит жить лишь для любви.
На это женские голоса отозвались хором, как в оперетке:
Тра-ля, тра-ля, тра-ля-ли,
Будем жить лишь для любви!
Бесшумный лифт наконец вынес человека с разбитой головой на поверхность земли и невидимкой остановился среди веселых туземцев. Приятный баритон опять запел над самым его ухом:
Вот собака где зарыта:
В мире исчезает смех.
Не у нас! Ведь мы-то, мы-то
Веселимся пуще всех.
Нам лишь бы корыто
Было дополна налито,
Была б жизнь полна утех…
А женский хор вторил:
Нам — лишь бы корыто
Было дополна налито,
Была б жизнь полна утех…
С милым как пойдем гулять,
Веселимся пуще всех…
Тра-ля, тра-ля, тра-ля-ля.
— Веселиться, то мы веселимся, но забот у нас от этого меньше не становится, — неожиданно воскликнула одна из женщин. — И кто это сочиняет эти глупые стишки? Профессора из, лечебницы. Нарочно развращают народ.
Шуршание ног на песку сразу утихло.
— Шшш, Долорес. Ты опять выпила лишнее, — сказал недовольно баритон, бросив бренчать на гитаре.
— А мне наплевать, — крикнула та. — Да, выпила рому и, вообразите себе, сразу протрезвела. Теперь ясно вижу, что вы все, хотя и не выпивши, а точно пьяные ходите. Только и знаете, что целоваться, плясать и дурака валять, а у самих дети оборванные бегают, стоят в очередях за долариканскими бобами. Вам же лишь бы веселиться.
Настало неловкое молчание. Где-то на дереве пронзительно кричал попугай-какаду.
— Хи, хи, — засмеялась одна из женщин. — Не слушайте ее. Ей завидно, что с ней никто не гуляет.
— Amigos! Нас кто-то подслушивает, — взвизгнула другая. — Вон там на скамейке в кустах лежит человек. Чужой…
— Правда. Лежит и не шелохнется. Наверно шпик.
— Скорее всего турист, да еще пьяный как стелька, — предположил баритон-вожак. — Оставьте его в покое, девушки. Пусть себе лежит.
— Гляньте-ка, как он шикарно одет, — воскликнула та, что первая заметила лежащего. — Белая батистовая сорочка… золотые запонки с резными камешками… на бродягу никак не похож.
— Да это же «гринго», не видите? — сказала первая. — Долариканец. Брюки шелковые, выутюжены, ботинки как зеркало. Верно миллионер!
Человек на скамейке поднял веки и тотчас же зажмурился от яркого блеска солнечных лучей.
Через секунду он опять раскрыл глаза и, хотя их закололо от тропического солнца, зарябило от полыхания оранжевых, красных и желтых цветов понсианы и гибискуса на клумбах, он с любопытством осмотрелся вокруг. Перед ним стояли какие-то люди и пялили на него глаза. Мужчины были все небольшого роста, смуглые и курчавые, некоторые с красноватым оттенком кожи. Одеты они были в пестрые рубахи на выпуск. Женщины в большинстве были жгучие брюнетки в грязноватых платьях, украшенных цветочками и заплатками. Лица у них не выражали ничего, кроме тупого самодовольства, беззаботности и детского любопытства.
…Наконец с неимоверным усилием ему удалось оторвать свою наполненную камнями голову от теплой плиты скамейки. Помогая себе локтями он с трудом приподнялся и принял сидячее положение.
— Смотрите, янки проснулся, — воскликнула одна из женщин протягивая ему руки. — Идем, затанцуем, guapo, красавец!
Тот замотал головой в ответ.
— No quiero! Не надо!
Курчавый парень с гитарой подошел к нему вплотную и, озорно подмигнув, запел:
Когда танцую я, поев бобов досыта,
Плевать мне на нужду, невзгоды и ненастья.
Меня, я знаю, любит синьорита,
И больше ничего не надо мне для счастья.
Танго — манго — поплясанго…
Ча ча ча…
— Вам нужна девочка, синьор. Вам нужна синьорита, — сказал он елейным голосом. — Выберите себе любую из наших красавицей она будет ваша… всего навсего за один доллар…
И он протянул шляпу с выразительным жестом попрошайки.
— No quiero! Но киеро! Не надо, — опять замотал головой странный иностранец.
Однако парень не отступил. Взяв в руки гитару он опять запел:
Ты лови момент, синьор, ешь, пей, весело живи!
Что день завтрашний готовит, ты об этом не тужи.
К черту брось заботы, все на свете ерунда.
Поцелуй девченку крепко. Остальное трын-трава!
— Yo te digo, no quiero. Сказал вам — не надо, — повторил чужак раздраженным тоном. Затем, чтобы отвязаться от назойливых туземцев, он выскреб из кармана несколько мелких монет и бросил в шляпу.
— Gracias, Noquiero! Спасибо, «Нокиеро», — запрыгали на радостях тараканцы. — Нокиеро! Нокиеро.
— А теперь пожалуйста вызовите карету скорой помощи, — пролепетал тот. — Или отведите меня в ближайший полицейский участок. У меня разбита голова.
Улыбки застыли на тупых самодовольных лицах. Смуглый паренек с гитарой тихо свистнул, и вся орава, виляя бедрами и приплясывая, устремилась в соседнюю аллею.
— Adios, Noquiero! Прощай, Нокиеро! — крикнули синьориты, исчезая среди деревьев.