Страница 8 из 10
Он двинулся дальше, по песку, по крошащимся ракушкам, медленной, тяжелой поступью судьбы. Судьбы всего человеческого рода, отрекшегося от древнего, чуждого величия ради спасения человеческой души.
Спящие уже не спали.
ОН ВИДЕЛ их на открытых пространствах – яркие дивные силуэты, резвившиеся вместе со своими морскими сородичами. Огромные поблескивающие рыбы стрелой проносились между хрустальными башнями, и люди Тиамат играли с ними, будучи более проворными, более грациозными, чем прирожденные дети моря. Игра, в которую они вместе играли, была больше, чем забава. Это был животрепещущий гимн радости, потому что долгий сон закончился, потому что скованные тела вновь обрели свободу. И море радовалось, а его дети приветствовали возвращение своих богов.
Хью Маклин шел меж коралловых стен города, и люди Тиамат, один за другим, останавливались, смотрели на него и отступали перед ним, а рыбы прекращали свою, сверкающую бликами игру, и тоже наблюдали за ним, неподвижно дрейфуя у белых плеч своих господ. Маклину показалось, что все движение в море прекратилось, как будто сама вода обрела жизнь и следила за ним.
Его рука лежала на рукояти систрума, и он чувствовал его звенящий, трепещущий шепот при каждом шаге.
«Скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать».
Люди Тиамат были напуганы.
Маклин посмотрел вверх, на дворец, и стал ждать.
Она явилась, как он и ожидал. Она явилась, словно всплеск жемчужной пены, яркая, как утреннее солнце, и ее красота пронзила болью сердце Маклина. Слезы, жгучие и ослепляющие, заполнили его глаза, и он стряхнул их, потому что должен был смотреть на нее, должен был рассмотреть ее отчетливо и навсегда, потому что для него больше не будет света и красоты во всем мире.
Темные волосы, обрамляющие нежное личико; кожа, нежная и блестящая, напоминающая мягкий жемчуг. Сильные изящные плечи и высокая грудь; вытянутая талия и стройные бедра; конечности, полные гибкой грации.
Он попытался разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.
Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.
Он посмотрел ей в глаза.
Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.
Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.
Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.
Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:
– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.
Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:
– Зачем ты пришел, Хью Маклин?
Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.
И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.
Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.
Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.
– Ты знаешь, зачем я пришел.
ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.
– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?
Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.
– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…
Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:
– Я пришел, чтобы…
Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал: «Я пришел убить тебя.» Сковать эту дышащую трепетом красоту живой смертью…
Тиамат улыбнулась и прошептала:
– Ты пришел, потому что любишь меня.
И Хью Маклин знал, что она права.
Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:
– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.
Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.
– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?
– Да, – сказал он. – Да.
Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.
– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.
Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…