Бывшие. Дать шанс

Он развернулся и, цокая тростью по бетонной плите, зашагал к лифту. Сгорбленная фигура в дорогом пальто, на фоне серого неба, казалась зловещей.

Один на самом краю стройплощадки, я стоял на краю пропасти. Подо мной зияла бездна, город жил своей жизнью, река несла свои темные воды, а где-то, в одном из спальных районов, лежала моя жена и надеялась. Надеялась на меня. На нас. На чудо. Нужно было верить, что все получится. Что я выгоню из головы те мысли, которые мой отец посеял, словно сорняки. Где-то, в самом дальнем уголке души, уже начал селиться мерзкий, жирный, как червь, червь сомнения, извиваясь и постепенно подтачивая мою убежденность.

После обеда, с тяжелой головой и спутанными мыслями, я спустился в бытовку — длинный вагончик, пропитанный запахом солярки, дешевого табака и мужского пота. Мне нужно было подписать несколько документов. Здесь были и другие люди. За столом, заваленным чертежами, сидела Анна — один из архитекторов из проектного бюро, привлеченного к нашему проекту, в чьи обязанности входила разработка фасадов. Она была красива: молодая, динамичная, длинноногая, и всегда носила короткую юбку, будто это ее рабочая униформа. Сегодня на ней было облегающее трикотажное платье цвета асфальта после дождя. Оно отлично сидело на спортивной фигуре. Ее длинные пепельные волосы свободно спадали на плечи, губы были накрашены ярко-алым. Когда она увидела меня, подняла голову, и в ее взгляде промелькнуло то что можно увидеть в глазах охотника, внезапно обнаружившего добычу.

- Максим Андреевич, - пропела она, и голос ее был мягким, обволакивающим. - А я как раз вас ждала. Нужно утвердить визуализацию фасадов по секции «Б». Без вас никак.

Я подошел, встал рядом. Она развернула передо мной лист ватмана с цветной распечаткой. От нее пахло сладкими духами, терпкими и навязчивыми, перебивающими запах бытовки.

- Здесь можно сделать акцент на входной группе, - она чертила пальцем по бумаге, и я поймал себя на том, что смотрю не на чертежи. Я смотрел на ее руку. Длинные, ухоженные пальцы с идеальным френчем, тонкое запястье, дорогие часы. Все в ней было дорогим, ухоженным, доступным и безумно далеким от той атмосферы больничного ожидания, в которой жила Ирина.

- Утверждаю, - сказал я, даже не вникая в суть. Мне было плевать на фасады. Мне хотелось заглушить червя.

Она улыбнулась, чуть задержав взгляд на моих губах.

- Вы сегодня какой-то напряженный, - заметила она, и в голосе ее сквозило неподдельное, почти интимное участие. - Тяжелый день? Стройка выматывает.

- Обычный, - ответил я сухо.

- Может, выпьете кофе? Расслабитесь? У меня в кабинете термос, хороший, свежий. И печенье домашнее, - добавила она с легкой усмешкой.

Я взглянул на нее в упор. В ее глазах не было ни тени сомнения, ни капли двусмысленности. Там было чистое, неприкрытое приглашение. Она хотела меня. Это читалось в каждом ее жесте, в каждом взгляде. И я, к своему удивлению, почувствовал, что не против. Дома меня не ждал секс. Ирине нельзя. Она лежит, как хрустальная ваза, и секс - последнее, о чем она может думать. А я… я мужчина. У меня есть потребности. Есть тело, которое хочет тепла, близости, разрядки. Это же нормально? Это же просто физиология?

- Кофе не хочу, - ответил я, глядя ей прямо в глаза. - А расслабиться… не помешало бы.

Она улыбнулась шире. Улыбка ее была хищной, торжествующей.

- Договорились. Я буду ждать вас в своем кабинете. Скажем, в час? У нас как раз обеденный перерыв.

Я кивнул и вышел из бытовки. Сердце колотилось, как у мальчишки, впервые идущего на свидание. Внутри поднимался адреналин, смешанный с чем-то темным, запретным. Запретный плод, как известно, сладок. Я знал, что это неправильно. Знал, что Ирина ждет меня дома, верит, надеется, лежит пластом ради нашего общего будущего. Знал, что поступаю как последняя сволочь. Но что-то животное, первобытное, глухое к голосу разума, уже толкало меня вперед, заглушая чувство вины. Червь сомнения превратился в дракона похоти.

Ровно в час я стоял перед дверью ее кабинета - отдельного вагончика, чуть более чистого и уютного, чем общая бытовка. Постучал.

- Войдите! - пропела она изнутри.

Я открыл дверь. Анна стояла у небольшого столика, на котором были разложены тарелки с едой. Домашней едой. Макароны по-флотски с котлетами, источающие пар, аккуратно нарезанный овощной салат в пиале, ломтики черного хлеба на дощечке. И два пластиковых стаканчика с компотом.

- Вы пунктуальны, - улыбнулась она, поправляя волосы. - Люблю пунктуальных мужчин. Проходите, присаживайтесь.

Я сел на пластиковый стул напротив нее. Вагончик был прогрет обогревателем, пахло все теми же духами и теперь еще едой.

- Угощайтесь, - протянула она мне одноразовую вилку. - Это я сама готовила. Хотелось домашнего, знаете ли. Надоела эта стройкомовская столовка.

Я наколол несколько макарон с мясом, отправил в рот. Есть не хотелось совершенно. Во рту было сухо, а внутри уже разгорался совсем другой огонь. Я жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел на нее. Она говорила. О работе, о себе, о каких-то путешествиях на Мальдивы, о йоге по утрам. Я слушал вполуха, скользя взглядом по ее лицу, шее, ключицам, выглядывающим из выреза платья. Красивая. Безумно красивая. И такая доступная, что кружилась голова.

- А вы? - спросила она, когда темы для непринужденной беседы иссякли. - Чем живете кроме работы? Есть у вас какое-то хобби, страсть? Ну, кроме строек, разумеется.

- Семьей, - ответил я коротко. Слово вырвалось само, как защитная реакция.

- А, да, вы женаты, - протянула она, и в голосе ее послышалась легкая, едва уловимая насмешка. - Счастливы?

- Не очень, - ответил я честно. И сам удивился своей честности.

- Тогда зачем? - Она подалась вперед, через стол, и коснулась кончиками пальцев моей руки. Ее глаза смотрели прямо в душу. - Жизнь одна, Максим Андреевич. Надо брать от нее все. Пока есть возможность, пока молодые, здоровые. А вы сидите здесь, на этой стройке, с таким лицом, будто весь мир на плечах несете. Расслабьтесь.

- Поехали, - сказал я, принимая решение. - Снимем номер. На пару часов.

Она не стала спрашивать «зачем». Она просто кивнула, медленно, с понимающей улыбкой.