Страница 3 из 14
Я ненавижу стройки. Всю свою сознательную жизнь, сколько себя помню, я их ненавидел. Этот запах - промозглый, сырой бетон, перемешанный с гарью от сварки и въедливой металлической пылью. Этот звук - лязг арматуры, визг бетономешалок, мат рабочих, перекрывающий гул техники. Этот холод, проникающий под кожу, под куртку, под все слои дорогой одежды, которую здесь невозможно носить без ощущения, что ты переоделся в чужую. И эта бесконечная, липкая грязь, которая, кажется, забивается в самые укромные уголки души.
Мой отец построил на этом бизнесе империю. Буквально. «СтройГрупп» - это его детище, его плоть и кровь, его памятник самому себе при жизни. И он же, каждый божий день, не устает напоминать мне, что я должен быть здесь. Именно здесь, на высоте, на ветру, в этом аду из бетона и арматуры. Чтобы доказать, что я достоин носить его фамилию. Что я не просто маменькин сынок, в одночасье получивший миллиарды, а продолжатель дела, настоящий мужик, с руками, ногами и стальными яйцами.
Я стоял на двадцать пятом этаже будущего жилого комплекса «Империал». Звучит пафосно, да? «Империал». Отец обожает такие названия. Внизу, под ногами, вместо привычного пола - бетонная плита, холодная, серая, в разводах масла. И торчащая во все стороны арматура, похожая на обнаженные ребра какого-то гигантского доисторического скелета, который так и не смог доползти до места своей последней битвы. Вверху - открытое небо. Ноябрьское, тяжелое, набухшее снегом, как переполненный мочевой пузырь. Еще чуть-чуть - и просыплется. Через полгода здесь будут элитные апартаменты с панорамными окнами. Какая-нибудь холеная дамочка будет пить здесь утренний латте, глядя на город с высоты птичьего полета, и понятия не иметь, что ее гостиная стоит на костях этого бетонного скелета, который я сейчас ненавижу каждой клеткой.
- Максим Андреевич, проект фасадов по секции «Б» утвержден окончательно, - раздался за спиной голос прораба, Николаича. Толстый мужик в пыльной каске, с лицом, похожим на старый, продутый всеми ветрами чемодан. Он говорил, а я слышал лишь хрип и присвист. - По срокам идем с опережением графика на десять дней. Если так пойдет, к Новому году коробку закроем.
- Хорошо, - ответил я, даже не обернувшись.
Я смотрел на горизонт. Там, за изгибом замерзшей реки, распластались спальные районы. Бесконечные многоэтажки-близнецы, похожие на серые спичечные коробки. В одной из таких коробок, в нашей квартире на семнадцатом этаже, сейчас лежит Ирина. Лежит пластом, как статуя, боясь лишний раз вздохнуть. Прирастет или нет - этот вопрос сейчас висит над нами обоими, как дамоклов меч. Прирастет ли крошечный комочек клеток, чтобы через девять месяцев стать тем, кого так ждет отец.
Мысль о ней, возникшая внезапно, вызвала во мне странный, раздражающий коктейль из нежности и глухого раздражения. Нежность - потому что она старается. Она, как солдат на посту, выполняет приказ. Лежит, терпит, надеется. Раздражение - потому что это уже четвертая попытка. Четыре! И я, черт возьми, устал надеяться. Устал видеть, как ее глаза наливаются слезами, когда тест снова показывает одну полоску. Устал от этого затхлого больничного запаха, который, кажется, намертво въелся в ее кожу, в ее волосы, в нашу постель.
Телефон в кармане завибрировал настойчиво, как оса, бьющаяся в стекло. Я взглянул на экран. Отец.
- Ты на объекте? - Голос в трубке сухой, без приветствий, сразу с порога.
- Да.
- Поднимись. Я здесь. Нужно сказать кое-что.
Я вздохнул, спрятал телефон и, перешагивая через лужи цементного молочка, направился к временному грузовому лифту. Клетка, обтянутая ржавой сеткой, с воем поползла вверх, к самому небу, туда, где любил стоять отец.
Он был там, на последнем этаже, который еще не обзавелся даже стенами. В своем неизменном дорогом пальто с каракулевым воротником, опираясь на трость с массивным серебряным набалдашником - память о недавней операции на колене. Семьдесят лет, а все туда же. На стройку. На высоту. В самую гущу, где ветер свистит так, что закладывает уши. Ему нравилось чувствовать себя властелином мира, стоя над городом.
- Смотри, - произнес он, не оборачиваясь. Трость описала в воздухе полукруг, указывая на расстилающийся внизу пейзаж. - Весь этот район, до самой трассы, - наш. Видишь? «Империал», потом «Аврора» напротив, через дорогу торговый центр заложим. Империя растет, Максим. Империя, которую я создал.
- Да, пап, - сказал я, пряча руки в карманы пальто. Здесь, наверху, ветер был особенно злым.
Он наконец повернулся ко мне. Глаза у него были стальные, цепкие, как у ястреба, высматривающего добычу. В них никогда не было тепла, только оценка. И приговор.
- А наследник где? - спросил он в лоб. Без подготовки, без предисловий.
Я молчал, глядя ему в глаза. Ветром трепало полы моего пальто.
- Четвертая попытка, я ничего не путаю? - продолжал он, и в его голосе зазвенел металл. - Сколько можно, Максим? Ты понимаешь, что совет директоров, инвесторы, партнеры - они смотрят не только на балансовые отчеты? Они смотрят на семью. На стабильность. На то, какой след ты оставишь после себя. Если у тебя нет сына, ты - временщик. Ты - никто. Перекати-поле. Сегодня ты здесь, завтра тебя нет, и все, что ты нажил, рассосется, как утренний туман.
- Я работаю над этим, - процедил я сквозь зубы. Челюсти свело от напряжения.
- Работаешь, - усмехнулся он, и усмешка эта была хуже пощечины. - А я слышал другое. Я слышал, что твоя жена совсем расклеилась. Располнела на гормонах, плачет целыми днями в четырех стенах. Ты уверен, что она вообще способна родить? Может, природа дает тебе знак?
- Пап, не надо. - Голос мой прозвучал глухо, но твердо. Во мне закипала злость.
- Надо, Максим. - Он шагнул ко мне, сокращая расстояние, и положил тяжелую ладонь мне на плечо. . - Я люблю тебя. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Но если эта конкретная женщина не может дать тебе наследника, может, стоит задуматься? Посмотреть вокруг. Время идет. Мое время уходит, твое - тоже не резиновое. Если эта не может, найди другую. Которая сможет.
Внутри все похолодело и одновременно взорвалось. Я еле сдержался, чтобы не сбросить его руку и не наговорить грубостей. Перед глазами на миг возникло лицо Ирины - ее улыбка, когда она смотрит на меня утром.
- Я сам решу, - ответил я, глядя ему прямо в глаза. - Моя жена, моя семья, мои проблемы.
- Решай. - Он хлопнул меня по плечу, и в этом жесте чувствовалось что-то среднее между одобрением и угрозой. - Но побыстрее. Время, как говорится, не ждет. Особенно твоего будущего наследника.