Страница 3 из 14
И тут меня догнала следующая мысль — такая светлая, что я даже приподняла голову.
Мир магический.
Я покосилась на Тео. Надеюсь, хоть в этом мне повезло? Может, в нагрузку к титулу, долгам и мачехе судьба выдала мне какую-нибудь эффектную магию? Стихийную, боевую, да хоть бытовую — уже хлеб. Или, на худой конец, косметическую: чтоб прыщ перед балом одним движением замаскировать.
Чужая память услужливо зашелестела страницами, и очень быстро нашла нужную.
Магия в семье была у всех без исключения. Сильнее же всего ею владел отец: его дар был боевым, редким и оттого особенно ценным. Таких, как лорд Амброс, империя охотно забирала в армию и назначала на высокие посты.
Мачеха обладала слабой бытовой магией из разряда той, что позволяет почистить серебро, не расходуя щётки. Старшая, Люсиль, красавица с характером избалованной канарейки, умела наводить иллюзию на лицо, делая его ещё чуть прекраснее; на что-то большее у неё не хватало ни резерва, ни усидчивости. Младшая, Майра, магию тоже имела, но ленилась её развивать: тихая шестнадцатилетняя девочка с повадками мышки и взглядом исподлобья.
Взгляд мой скользнул вниз. Тео всё ещё сидел рядом, опустив голову на край матраса. Тёплый, доверчивый комочек.
Тео повезло меньше всех.
Магия у него была, и она же его медленно убивала. Не потому что дар «не тот» или «не подошёл». Что-то было не так с самим магическим ядром: словно провод с дефектной изоляцией, по которому всё равно пустили ток. Постоянные приступы слабости, дыхание, которое иногда сбивалось среди ночи, прозрачная кожа на висках.
«Не жилец до десяти», — бросили небрежно когда-то столичные лекари.
Живи Морисы в столице, имей они прежний доход и связи, за Тео взялись бы лучшие. Возили бы по клиникам, нанимали бы магов-лекарей, заказывали бы артефакты. А сейчас…
Сейчас у него есть старая глиняная кружка с бульоном и сестра, которая, кажется, только что вернулась из подвала с того света.
Что-то во мне — то ли моё, то ли уже не моё — сжалось тугим узлом.
— Тео, — я снова погладила его по голове. — Иди к себе, я устала, и ты перенервничал. Тебе надо отдохнуть.
Мальчик поднялся неохотно, но не отошёл.
— Диана… — он сглотнул. — А с тобой точно всё будет хорошо?
И добавил тише, почти выдохнул:
— Ты больше не потеряешься? Не оставишь меня?
На тёмных ресницах снова повисли крупные, детские слёзы, из тех, что заставляют взрослых давать клятвы, которые они потом не имеют права нарушать.
— Нет, Тео, — голос дрогнул. — Не оставлю. Я тут, и никуда не уйду. Иди спать, и я посплю.
Он кивнул по-взрослому, будто скрепил договор печатью, и вышел, оставив дверь приоткрытой: чтобы полоска света падала на подушку и в случае чего можно было прибежать.
«Его комната рядом», — мягко добавила чужая память.
«Я знаю», — ответила я е6 ий уже почти как своей.
Я почти закрыла глаза, когда передо мной открылась самая горькая страница архива. Диана Морис родилась совсем без магии. Редкий случай. В этом мире такое было клеймом пострашнее бедности: ни одна приличная семья не взяла бы бесплодную на дар невесту, ведь какой смысл, если дети пойдут пустые? А о драконах и говорить нечего: они если и снисходили до человеческих женщин, то лишь до сильнейших магинь.
Теперь мне стало понятно, почему лорд Амброс не защищал родную дочь от мачехи, почему смотрел на неё холодно, словно на досадную ошибку судьбы. Становилось ясно и то, отчего всё хозяйство — полы, стирка, сад — легло на тонкие запястья девятнадцатилетней девочки, а не на плечи сводных сестёр: первую наследницу рода без магии в этом доме держали за прислугу.
«Поздравляю, Диана Синичкина, — подумала я устало. — Ты попала в тело аристократки, без магии и приданого. С мачехой-гарпией, отцом-призраком, двумя сводными, скажем аккуратно, прелестницами и больным братом, которого лекари уже списали в расход. Никаких плюшек перемещение не завезло. Даже пирожок, судя по бульону, прогорклый».
Я невольно усмехнулась в подушку. Сарказм — он ведь тоже лекарство. Иногда единственное, которое под рукой.
Уже проваливаясь в тяжёлый, мутный сон, я в последний раз подумала о тех, кто остался на другом конце обрыва. О папе, который будет по ночам выходить на балкон и подолгу смотреть в темноту. О бабушке с её вафельным полотенцем. О дедушке, который никогда не заплачет при других. И о старшем, упрямом, но надёжном брате.
«Витя, — прошептала я беззвучно. — Будь у них за двоих, я тебя очень прошу».
За стеной тихонько кашлянул Тео.
И я, физик, прагматик и до невозможности упрямая девушка, впервые в жизни честно сказала себе: обратного пути, кажется, правда нет. А значит, придётся обустраиваться тут.
Глава 3
Сон не приходил, а пробирался сквозь меня медленно и мучительно, будто был колючим, душным, набитым соломенной трухой. Я ворочалась, сминая жёсткую простыню, и каждое движение отдавалось в боку тупой болью, словно всю ночь меня месили чьи-то грубые ладони. Проваливаясь в короткое забытьё и тут же выныривая обратно, я слушала, как дышит ночной дом. Где-то на первом этаже размеренно тикали часы, за стеной тихонько посапывал Тео, а под окном, в тёмных зарослях шиповника, выводил свою скрипучую, одинокую песнь сверчок.
Под утро, когда серый рассвет только-только начал размывать черноту за стеклом, меня накрыло липким, душным кошмаром.
Я стояла у входа в подвал. На стене подрагивал магический светильник, должно быть, единственный уцелевший в доме. Его не продали вовсе не из сентиментальности и не потому, что пожалели, а потому что кому и зачем нужна лампа, которая вместо ровного света выдаёт нервное, больное мерцание.
В подвал вёл узкий каменный проём, и за ним тонули в полумраке ступени, которые Диана Морис знала наизусть до последней трещинки. Я сделала шаг вниз, и тревога вошла холодом под диафрагму. В голове зазвучала высокая и тонкая нота, словно кто-то водил смычком по единственной струне виолончели, и струна эта натягивалась до звона, до самого предела, за которым уже только разрыв.
Скрипнуло. Но каменные ступени ведь не скрипят.
Что-то скользнуло сзади по шее, ледяное, влажное и неживое, будто прикоснулись пальцы утопленника. Я рванулась вперёд, и тут же поняла, что нога ушла в пустоту. От низкого каменного свода отразился мой собственный крик, и я полетела вниз, в гулкий колодец темноты.