Страница 2 из 14
— Не может быть, — шептала я в подушку, — не мо-жет. Это же чистая фантастика, перемещений в другие миры просто не существует, ведь есть закон сохранения массы, закон сохранения энергии, и теоретически подобное исключено, а уж эмпирически — тем более.
Я была физиком и знала, о чем говорю.
Но внутри меня, где-то под рёбрами, сидел очень неприятный внутренний голос. Он держал в руках красную сигнальную лампочку и настойчиво ею мигал. «Произошло, дорогая. Произошло. Именно с тобой».
Почему я была так уверена?
Потому что помнила все. Слишком отчетливо — так, как помнят только то, от чего хочется отвернуться.
Лаборатория. Поздний вечер. Лена на минутку вышла в уборную — «пора закругляться, домой хочется», — и не успела дверь как следует скрипнуть, как она распахнулась снова. Без стука.
Сергей. Однокурсник, который никогда не слышал слова «нет», — из любого разговора выходил с улыбкой, как будто мы просто о чем-то договорились. «Два билета, хорошие места, партер». Шаг ко мне. Еще шаг. Руки на плечах. Пальцы, нащупавшие пуговицу халата.
И мое — резкое, холодное, идущее из самой глубины — «нет». Толчок обеими ладонями, злобный, настоящий. Его качнуло назад, он нелепо взмахнул руками. Я уперлась в стол, задела локтем стойку, и толстый черный провод с потрескавшейся изоляцией соскользнул с держателя, лег поперек столешницы оголенной медной жилой вверх.
«Стой! Здесь установка под напряжением, не лезь…»
Он не услышал. Никогда не слышал. Шагнул ко мне, схватил за запястье и потянул на себя. Я инстинктивно рванулась в сторону, как зверь из капкана. Нога зацепилась за ножку стула. Я упала спиной на стол и успела лишь подумать, коротко и ясно:
«Конденсаторы не разряжены».
Левая ладонь — на металлической станине. Правая — на оголенной медной клемме конденсаторной батареи.
Мир вспыхнул.
Боли не было. Показалось, будто меня всю, от пяток до макушки, одним коротким рывком выдернули из тела. Словно кто-то щелкнул огромным выключателем, и свет, звуки, мысли, Сережа, лаборатория, гудение ламп, запах озона, крик где-то далеко в коридоре — все сжалось в одну белую точку и погасло.
При таком разряде через сердце не выживают. Я знала.
Подушка под щекой была старая, жёсткая, пахла пылью и старым бельём. В эту подушку я и заплакала — беззвучно, как плачут взрослые, стесняющиеся собственных слёз.
Папа… Брат… Бабушка… Дедушка…
Кто им позвонит? Как им сказать? Я представила лицо папы, когда он снимет трубку, и у меня перехватило дыхание. Представила бабушку — она сядет на табуретку в коридоре, как всегда делает, когда приходят плохие новости, и будет долго-долго молчать, прижимая к груди вафельное полотенце. А брат… брат стиснет зубы и станет тем, кем и должен быть старший. Опорой.
«Держись, Витька, — подумала я, уткнувшись в подушку. — Держитесь там все. Не знаю, услышите ли вы меня, но я очень вас прошу».
Жаль. На его свадьбу я так и не попала.
А пока я плакала, в висках, словно кто-то аккуратно раскладывал по полочкам чужой архив, всплывали воспоминания. Не мои. Тёплые, печальные, слегка выцветшие по краям, как старые фотографии.
Этот мир, комната и жёсткая подушка принадлежали Диане Морис, девятнадцати лет. Тёмно-русая коса, серо-голубые глаза, тихий голос. Девочка, которая, как и я, когда-то потеряла мать. Только ей повезло меньше: отец, думая сделать «как лучше», привёл в дом другую женщину с двумя дочерьми. Хотел дать Диане семью, а вышло ещё хуже.
«Тёзка, — горько подумала я. — Надо же. Обе Дианы, обе без мам. Видимо, судьба решила сэкономить на именах».
Дверь тихо, чуть виновато скрипнула.
— Сестра, — шёпотом, — я принёс, пока мама не видела.
Я подняла голову. Тео стоял у кровати, держа обеими руками маленькую глиняную кружку. В кружке лениво колыхался бульон — мутный, желтоватый, с плавающими волокнами, — от него слабо тянуло куриным жиром. Но мальчик держал её так, будто нёс мне кубок из императорской казны.
— Спасибо, Тео, — я попыталась улыбнуться и протянула руку, чтобы коснуться детской макушки. Волосы у него были мягкие, как у птенца. — Я сейчас не хочу. Правда.
— Я всё равно оставлю, — он поставил кружку на шаткую тумбочку. — Ты обязательно выпей потом, Ди. Доктор сказал, что нужно купить лекарства, но матушка так и не пошла за ними.
Мальчик помолчал, опустив глаза.
— Я стучал к отцу в кабинет, но он не открыл.
«Не открыл», — эхом откликнулась чужая память, и в этом «не открыл» было столько горечи, что мне захотелось разреветься заново — уже не за себя, а за Диану и этого мальчика.
Отец Дианы — наш с ней, теперь уж — лорд Амброс Морис, когда-то был, судя по всему, ослепительно красив. «Когда-то» — ключевое слово. Теперь он тихо жил в своём кабинете, как улитка в раковине: редко выходил, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался. Настоящая, затяжная меланхолия, какую в моё время назвали бы депрессией и, возможно, даже попытались бы лечить. Здесь же его просто оставили угасать. А мачеха, пользуясь этим угасанием, расправила плечи и прибрала к рукам и дом, и деньги, и право голоса.
Я окинула взглядом комнату и криво усмехнулась.
Что ж, судьба, благодарю за щедрость. Уже одно перемещение в другой мир было подарком поистине царским, но ты решила превзойти саму себя и поместила меня не в тело нищей крестьянки и даже не в тело служанки, а в тело дочери лорда — настоящей аристократки, благородной леди.
Браво.
Правда, лорд оказался опальным, земли его конфисковали, должность отняли, а часть доходов ушла в казну вместе с правом голоса в Совете. За что именно, память подсказывала размыто: то ли Амброс Морис оказался не на той стороне в какой-то дворцовой интриге, то ли ляпнул лишнее кому-то из сильных мира сего. Результат один: семья сослана на задворки империи, в старую родовую усадьбу, и доедает, в прямом смысле, последнюю «мебель».
Я осмотрела комнату повнимательнее.
На стенах темнели ровные прямоугольные пятна, оставшиеся там, где когда-то висели картины. Шкаф с резными дверцами стоял пустой, и на полках виднелись лишь полоски пыли: книги ушли раньше картин, видимо, за хлеб. Кровать, на которой я лежала, была добротной, резной, явно дорогой. А вот то, на чём я лежала, давно перестало быть периной. Скорее всего, её тоже продали, а взамен бросили что-то жёсткое, набитое не то соломой, не то конским волосом.
«Дом, где распродали всё, кроме фамильной гордости», — подвела я итог.