Страница 48 из 146
– Те кента, которых ты видела на Рынке, не дают объективного представления о том, как живется моему народу. Мы уже несколько десятилетий то вступаем в конфликт с соседней территорией, то прекращаем его. Для нас нет ничего необычного в том, чтобы мальчики поступали на службу в подростковом возрасте. Мой друг вступил в армию, поэтому я тоже пошел.
Я с трудом сдерживаю презрение.
– Если верить твоим словам, все войны и конфликты должны были прекратиться, когда вы изгнали Рена.
В его глазах вспыхивает гнев.
– Так оно и было. Сотню лет мы прожили в мире. Только после твоего похищения все разладилось.
Я саркастично отвечаю:
– Ну что ж, в
таком
случае прими мои извинения за то, что меня похитили.
– С тобой всегда так сложно? – спрашивает он.
– Выходит, я бросаю всю прежнюю жизнь, чтобы отправиться в неизвестный мне край, притом раздираемый конфликтами, и теперь я, похоже, застряла на этой лодке вместе с тобой.
На его челюсти дергается мускул, когда он задумчиво смотрит на воду.
– Осирис, предводитель Руазона, признался, что это он похитил тебя, и твоя мать убила его.
Но теперь мы оба знаем, что он этого не делал.
– Я так и не смог выяснить, почему он признался в том, чего не делал, – говорит Экер, – ведь он знал, что его ждет смерть. Когда его брат Крайз унаследовал трон, он вновь призвал всех к революции, ведь втайне он симпатизировал Рену еще во время войны против элэха. С тех пор мы то ведем с ними войну, то нет.
Наступает тишина, прерываемая лишь плеском волн о корпус лодки и хлопаньем парусов. Большую часть ночи мы проводим, погрузившись в собственные мысли на противоположных концах палубы.
Когда из-за сильной волны лодка кренится, он морщится от боли. Я привязываю румпель, чтобы он не двигался, и, собрав все необходимое, усаживаюсь рядом с ним. Он задирает рубашку, не дожидаясь вопроса. Его бок покрыт слоем липкой крови, смеси засохшей и свежей.
– Почему ты ничего не сказал? – Я пытаюсь отлепить марлю, и он сквозь зубы втягивает воздух.
– О, понятия не имею, – отвечает он, в его голосе звучат боль и насмешка.
Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.
Я беру кинжал, и он замирает, когда я просовываю лезвие под повязку и быстрым движением срезаю ткань с тела.
Из раны сочится свежая кровь.
– Надо наложить швы.
Он кивает, как будто уже думал об этом.
Я достаю из кучи рыболовных принадлежностей то, что нужно: леску, крючок и остатки мази. Я начинаю закрывать люк, когда из его глубины выкатывается темная бутыль и ударяется о борт. Улыбнувшись, я поднимаю ее и смотрю на него.
– Смотри, что я нашла.
Он протягивает руку и берет бутыль. Откупорив ее, он подносит ее к носу и скорчивает гримасу ужаса.
– Ты что, хочешь меня убить?
– В Элэхе медовая настойка считается контрабандой, так что невозможно сказать, сколько времени она была там спрятана.
Он в последний раз нюхает жидкость, прежде чем сделать глоток и сморщиться.
Затем он задирает рубашку и выливает медовую настойку на рану. Он стонет сквозь зубы, жилы на его шее и груди вздуваются, когда он сжимает кулаки, ожидая, когда жжение пройдет, после чего испускает шумный вздох облегчения.
После этого он ложится на спину и смотрит на меня, пока я кинжалом отрезаю от рыболовного крючка лишний кусок нитки.
– Теперь терпи.
Я замечаю под его грудью шрам, напоминающий букву V. Затем я сосредотачиваюсь на свежей ране и подношу крючок к верхней части.
– Посмотрим, что я смогу сделать.
Экер издает короткий смешок, но он тут же обрывается, когда острие крючка вонзается в плоть. Его живот напрягается, когда я нажимаю сильнее, чтобы вытащить крючок с другой стороны.
– Один стежок готов.
Он делает глубокий вдох и говорит:
– Расскажи мне о своем детстве. – Я чувствую на себе его взгляд, пока завязываю нитку, готовясь сделать еще один стежок.
– Что именно ты хочешь узнать?
– Каким оно было?
Понимая, что ему нужно отвлечься, я рассказываю ему о детстве. Описываю, как первые несколько лет жила с капитаном и Фейлин. Они относились ко мне так же, как к Кею: та же школа, те же обязанности по дому. Летом мы плавали в океане, рыбачили и играли в прятки по всей роще. Затем я рассказываю о неприятностях, в которые мы попадали, о воровстве и шалостях, которые мы устраивали еще до того, как стали подростками. Мы так проказничали, что в конце концов нас разлучили.
Мне выделили отдельную хижину, расположенную на самом верхнем ярусе рощи, где проживают те элэха, у кого нет ни родителей, ни пары. Поначалу это ужасно меня тяготило. Никто из ровесников не хотел общаться с девочкой, живущей на Эрчин-Роу.
Мне было одиноко, но я к этому привыкла. Когда я достигла возраста, когда можно подать заявку на поступление в школу гвардейцев, у меня появилась цель, ощущение того, что жизнь обрела смысл. Я жила, чтобы тренироваться, подружилась с Мессером и Авророй. Сейчас я понимаю, что подружилась только с Мессером, а Аврора просто терпела меня. Что, впрочем, тоже не надо сбрасывать со счетов, поскольку Аврора мало кого терпит.
Самым трудным в жизни среди элэха было постоянное ощущение, что я чужачка, глядящая на них со стороны. Было ли дело в том, что у меня не было никаких родственных связей в обществе, построенном на кумовстве, или в моих необычных рыжих волосах, но я никогда по-настоящему не вписывалась.
Затянув последний стежок, я поднимаю взгляд на Экера. Он осматривает мою работу и, видимо, находит ее удовлетворительной, поскольку садится, чтобы я смогла заново его перевязать. Когда я заканчиваю, он накрывает мою руку своей, не позволяя отстраниться.
– Я много лет надеялся, что в тот день ты погибла. Мне не хотелось представлять все варианты ужасного развития событий. Я рад, что у тебя остались хорошие воспоминания о жизни в Элэхе, хотя и предпочел бы, чтобы они были связаны с твоим родным краем. – Кажется, ему хочется сказать что-то еще, но он отпускает мою руку.
– Мое детство не было идеальным, но в Элэхе я жила в мире и покое. – В отличие от него. Но кое-что продолжает меня беспокоить. – Почему ты заставил меня приложить ладонь к скале?
– Я понимал, что если элэха все это время держали тебя у себя, то ты пропустила свое пробуждение.
– Что ты имеешь в виду? Какое
пробуждение
?