Страница 39 из 146
Есть еще кое-что, что я пока не могу выразить словами: вторжение запаха и вкуса, словно Кей превратился в ощущение солености, мягкости и любви.
Я вытираю слезы.
– Мне надо принять душ.
На лице Экера написано беспокойство, но он встает, чтобы мне не мешать.
– Я буду на крыше. Не торопись.
Я жду, когда он уйдет, затем встаю на колени и достаю из-под кровати жестяную корзинку, в которой хранятся старые альбомы для рисования. На каждом из них значится мой возраст, когда я получила этот альбом, и, перебрав их, я нахожу тот, который ищу. Я развязываю бечевку, скрепляющую альбом, полученный мной в четырнадцать лет, и перебираю листы в поисках нужного рисунка, на котором изображен Кей. Я пролистываю рисунки рыб, лодок и деревьев, скучные и безжизненные. И останавливаюсь, когда нахожу его – мой первый набросок человека. Кея.
Мы провели весь день, забираясь на расколотый ствол дерева, стоявший на некотором отдалении от рощи. Мы каждый раз забирались на его нижний сук, который мог выдержать нас всех, и прыгали с него в океан, находящийся внизу, где-то метрах в девяти. Кей уговорил меня остаться, посидеть на этом суку еще и полюбоваться закатом, пока остальные плыли к роще.
Это был хороший день. Я помню, что была тогда счастлива. Нет, не счастлива, а…
довольна
.
Но все изменилось, когда он коснулся моей руки. В животе все сжалось, пока мы смотрели, как солнце опускается все ниже и ниже за горизонт. Теперь я видела Кея… в
другом
свете. Его волосы, щеки, нос и губы – на них было так приятно смотреть. Я попыталась не пялиться, но не смогла. Он заметил, что я украдкой поглядываю на него, и не стал скрывать улыбку, тронувшую его губы.
И поцеловал меня. Просто легонько коснулся губами уголка моих губ – настолько целомудренно, насколько это вообще возможно.
До этого я рисовала только природу и какие-то случайные предметы, но людей – никогда, ибо меня пугали сложные пропорции человеческих лиц и те эмоции, которые они могут выражать, но после того дня я была полна решимости разобраться в том, как это делать.
Штрихи были слишком толстыми, безжизненными, брови получались чересчур широкими, а глаза – маленькими. Я провожу пальцами по этому скверному рисунку, и мне тошно от того, что на него падают слезы и размазывают древесный уголь.
Впервые с семилетнего возраста я плачу, плачу, плачу и не могу остановиться.