Грёзы Тряпичника

. Все татуировки были выполнены чёрными чернилами — никакого цвета, — и на его бледной и истощённой плоти казались ещё темнее. На левой руке, в маленьком пространстве между большим и указательным пальцем, две маленькие волнистые параллельные линии. Ничто из этого не соответствовало тому человеку, которого я знал или когда-то знал, и всё же каким-то образом это выглядело так, словно он выжег кошмары своей жизни — прошлого, настоящего и вероятного будущего — на коже как зримую историю, живую документацию своего мученичества, бесов, кусающих за пятки, и того ада, в который он по какой-то причине счёл нужным погрузиться.

— Серьёзные наколки, — сказала Мэгги. — Жёсткая хрень.

Я обернулся — она стояла за мной у шкафа в дальнем углу. Сбрасывая тапочки-кролики, начала раздеваться. — У них есть реальный смысл? — спросил я.

Она смотрела на меня секунду, убеждаясь, что я серьёзен, а потом кивнула. — Да. И ничего хорошего. — Она сбросила пижаму и нагая прошествовала к комоду, где нашла джинсы, трусы и толстовку «Харли-Дэвидсон». У Мэгги самой было несколько татуировок, но ни одна не была столь угрожающей, как у Калеба, и хотя тело у неё было великолепным, я понимал, что в её нарочито нескромном стриптизе нет ничего сексуального. Я вполне мог быть сестрой или подружкой. У неё не было ко мне никакого романтического интереса, и нагота, судя по всему, была для неё в лучшем случае мелочью. — Он отмечен.

Она произнесла это так, будто произошло это без его ведома, и я представил Калеба, привязанного к столу, пока призрачные фигуры в капюшонах выжигают свои кошмары на его коже. — Как отмечен?

— Слышал о Пути левой руки? — спросила она, шагая в трусы.

— Не могу сказать, что слышал.

Впервые за всё время я почувствовал страх за нарочитым крутым фасадом Мэгги. — Время от времени здесь проезжают несколько таких типов — настоящие психи. Реально тёмные типы, не понарошку, не позёры, не дилетанты. Я говорю об истинных приверженцах зла, чувак, тяжёлая чертовщина, — настоящее. Больные психопаты, которые перережут тебе горло, выпьют твою кровь, изнасилуют твоих детей, зарежут твою собаку и будут спать как младенцы.

— С трудом представляю Калеба замешанным в таких делах, — сказал я, хотя видел по её лицу, что она не вполне верит. Не вполне.

— Я не библейский начётчик, но с этим дерьмом не связываюсь. Я верю в Иисуса, ладно?

— Калеб никому не причинит вреда.

— Всякого зла в этом мире полно, приятель, и у Пути левой руки — последователей всяческих мастей. Не все вступают туда по своей воле. Некоторым нет другого выбора, кроме как служить тьме. Это больше и уходит глубже, чем большинство знает или хочет знать — но оно есть, и вот этот, — она указала на него, — по пояс в этом. Наколки не лгут. Этот парень в бегах, я такое видела. Но то, от чего он бежит, — нечеловеческое. У него Дьявол на хвосте, и вместе с ним — всё его пекло.

Я стоял, не зная, что сделать или сказать.

— Ты слышишь меня? — она резко произнесла. — Ад у него на хвосте. А Ад не останавливается, не забывает и не отпускает до тех пор, пока Дьявол не получит своего. Никогда.

— К чёрту Дьявола. — Я двинулся к бару. — И к чёрту его Ад.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

Как только зрение начало то появляться, то пропадать, я заблокировал большую часть того, что на самом деле происходило той ночью в пещере, — или по крайней мере пытался. Я говорил себе, что весь эпизод был в основном сном. Мы с Калебом пришли на пляж, как делали это бессчётное количество раз. Напились и накурились, поплавали, углубились в серьёзный разговор, а потом укрылись в пещере, когда началась буря. После этого я провалился в наркотический и пьяный сон, где взяли верх и дали разгуляться кошмарам. Мои воспоминания должны были быть кошмарами — потому что то, что произошло той ночью, было невозможным. Если бы я хоть на мгновение поверил в них, значит, я был полностью безумен. Но если бы не поверил — я был бы лжецом. Зло. Величайший трюкач и предрешённая игра, если таковая когда-либо существовала.

За устьем пещеры молнии трещат и освещают небо ровно настолько, чтобы я увидел его, стоящего на дожде.

Этого не может быть… это не может быть реальным…

Там, на песке, лицом к пещере, — тёмная фигура в лохмотьях…

Молния гаснет, и тьма устремляется обратно — поглощает призрак и всё вместе с ним.

Моё сердце колотится, бьёт в грудь с такой силой, что мне трудно сделать глубокий вдох против нарастающего страха.

— Калеб, я вижу его, я…

— Тихо, — шипит он.

Схватив меня под мышки, он тащит меня глубже в пещеру. Так глубоко, что я едва могу разглядеть вход, и даже когда молния мигает снова, там снаружи — только ещё больше ночи.

— Нам нужно бежать, нам…

— Деррик, — говорит он срочно и испуганно, как никогда не говорил раньше, — тебе нужно замолчать. Пожалуйста, замолчи, нет-нет, что бы ты ни видел и ни слышал, не издавай ни звука. Всё будет хорошо, если просто замолчишь.

Я знаю, что он лжёт, но, когда он отпускает меня, тело безжизненно валится обратно на землю и камни. Мир кренится, потолок пещеры уплывает, туманный и тёмный; совсем рядом волны разбиваются, ветер дует, дождь идёт и гром гремит.

Молния вспыхивает снова и снова — невозможно, — голубая подсветка пульсирует сквозь пещеру; мир — психоделическое кино из расплывчатых теней, лжи и правды, воплей агонии и стонов восторга. Я вижу в профиль впалое лицо Калеба — едва различимое в темноте, глаза широко раскрыты в ужасе, который понимает: мы больше не одни в нашем жалком убежище.

И потом я тоже это знаю.

Я чую его. Я слышу тесак, который он несёт, — медленно скребущий стену пещеры, скрежещущий о камень, как предсмертные вопли его жертв…

Калеб в вспышках… обнажённый… руки раскинуты… грудь вздымается… жертвенный агнец, предлагающий себя на заклание, чтобы другие могли жить…

Я хочу встать и убежать, я хочу выбраться отсюда, но не могу двигаться, не могу встать, мне так страшно, что я не могу двигаться, видеть, слышать или понимать, я хочу домой, я хочу быть в безопасности, пожалуйста, помогите мне, я не хочу быть здесь, пожалуйста, не надо, мне так страшно, я не хочу, чтобы он был рядом, я не хочу, чтобы он смотрел на меня и трогал меня, пожалуйста, остановитесь, пожалуйста, не надо…

Боже, помоги мне. Боже, помоги нам.

Он — Бог, маленький агнец. Кровоточи ради него. Кровоточи ради своего бога.

Ночь смыкается вокруг нас, оставляя лишь яростное дыхание Калеба и неистовые стоны. Звучит так, словно его потрошат изнутри.