Грёзы Тряпичника

В конечном итоге я нёс его от парковки до места Мэгги. Он лежал у меня на руках — обмякший и почти без сознания, глаза открывались на короткие промежутки, катались и замирали, как и весь остальной он. Издали это, наверное, выглядело так, будто я несу труп.

Мэгги появилась из своей комнаты за заведением ещё до того, как я успел войти в дверь. — Всё ещё на хвосте?

— Всё в порядке, — сказал я ей. — Полиция нас не преследует, неприятностей не будет.

Она выглядела заспанной — как будто только что вылезла из постели, волосы растрёпаны, глазной макияж на месте, но поблёкший и размазанный. Одна накладная ресница держалась лишь частично и напоминала маленькую гусеницу, изо всех сил цепляющуюся за опору. Выражение её лица вопило чистое раздражение, но Твити-Бёрдовые пижамные штаны и тапочки в виде кроликов делали любую серьёзность совершенно невозможной. Подойдя ближе и увидев, в каком состоянии Калеб, она смягчилась. — Иди за мной.

Мы протиснулись через кухню и подсобку, потом через стальную дверь в студию с минимальной обстановкой. Тёмная и мрачная комнатушка с единственным окном, выходившим в переулок, обладала всем шармом и изысканностью трейлера ярмарочного зазывалы, — но она была тёплой, тихой и бункерно-уединённой.

Мэгги сдёрнула простыни и одеяла с кровати одним быстрым движением, дав им упасть на пол кучей. Я осторожно уложил Калеба на кровать. Он чуть заворочался, издал тихий стон и застыл. В несколько секунд тело его начало трястись и биться, глаза открылись и нашли меня — скорбные, наполненные потребностью, которую иначе как голодной было не назвать. Я присел на край кровати, взял его руку. Она была влажной.

Хотя его и прошибло в холодный пот, глаза закрылись, и он снова умолк. Я посмотрел на Мэгги — она стояла у небольшого столика, нервно попыхивая сигаретой. — Нужно держать его как можно теплее. — Она подобрала с пола одно из одеял и накрыла его. — Если он не получит дозу скоро, он может умереть.

— Ты можешь помочь ему? — Она просто смотрела на меня. — Пожалуйста, Мэгги, ты можешь ему помочь?

С сигаретой, болтавшейся с губы, она сняла с крючка на стене куртку, надела её и застегнула. — Дай мне пятьдесят баксов и пятнадцать минут.

Вернулась она через десять.

Пока ждали, я снова вернулся к Калебу, как беспокойная акушерка, держал его костлявые руки и рассказывал ему ложи о том, что всё будет хорошо. В какой-то момент он открыл глаза и посмотрел на меня как будто впервые, потом облизнул губы и прошептал: — Джилл тоже здесь?

— Нет, она дома.

— Хорошо, она… она не должна быть частью этого.

— Постарайся отдохнуть. Мэгги поехала за тем, что тебе нужно.

Он посмотрел на меня вопросительно.

— Она друг.

— Когда всё это закончится — езжай домой к Джилл и живи своей жизнью с ней.

Я кивнул, но даже в его состоянии он понял, что я его умиротворяю.

— Что случилось?

— Мы с Джилл разошлись некоторое время назад.

Он скривился. — Почему?

— Она больше меня не любит. — Это даже произносить было больно.

— Почему?

— Просто случилось, наверное.

— Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.

— Она больше не влюблена в меня, видимо, уже давно.

— Она тебе это сказала?

Я кивнул.

— Что-то произошло?

— Время, — сказал я ему, — просто время.

Глаза у него наполнились слезами. — Злость, она-это злость, да? Она не выдержала твоих приступов злости, она…

— Всё в порядке, постарайся замолчать.

— Ей страшно, вот и всё, она-она тебя хочет, но ты хочешь её больше. — Его рука крепче сжала мою. — Она знает, что ты никогда не причинишь ей вреда физически, но вспышки страшат её и так много берут из неё эмоционально — вот чего ты не понимаешь. Не отпускай её, Деррик. Не отпускай. У твоего деда тоже была злость — как у твоего отца, как у тебя. В этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, которые чуют эту злость. У тебя есть то, что им нужно, что они используют, чтобы делать то, что делают, и…

— Спокойно, — сказал я, боясь, что он в любой момент может рывком сесть. Калеб знал моего деда, но не близко. Или я, по крайней мере, так думал. Теперь я поймал себя на мысли: может быть, он знал его даже лучше, чем я, и то, что Калеб говорил, что ему нравится разговаривать с ним, потому что тот был старше и так интересен, было лишь прикрытием для более глубоких разговоров, которые они вели всё это время. Разговоров, о которых больше никто не знал. — Успокойся, всё в порядке, я рядом.

— Не отпускай Джилл, — повторил он, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…

Он оставил меня на некоторое время. Там, в ужасной тишине той комнаты.

Когда Мэгги вернулась, я уступил ей место рядом с Калебом. Я встал у книжного шкафа, битком набитого потрёпанными покетбуками Джона Д. Макдональда и подшивками старых мотоциклетных журналов, и, не выпуская из головы слова Калеба, наблюдал, как она перетягивает ему руку шарфом и вводит героин, так настоятельно ему необходимый. Когда кровь отхлынула в шприц — скользя и плавая, грациозный сон в багровом, — дрожь Калеба прекратилась, дыхание стало поверхностным. Через несколько секунд он погрузился в сон или во что-то похожее.

Когда она отошла от его кровати, я вернулся к ней, но на этот раз остался стоять — изучая причудливый холст, которым стало тело Калеба. В последний раз, когда я его видел, у него было несколько татуировок, но с тех пор почти всё его верхнее тело было ими покрыто. Многие представляли собой просто цифры или буквы в готических шрифтах, явно несущих какой-то смысл, но непостижимых для меня. Были и другие символы — привычные образы пятиконечных звёзд и пентаграмм, кресты и анхи, перевёрнутые треугольники в кругах, племенные браслеты и странные глифы, которые, как мне казалось, я видел раньше, — много лет назад, на стенах пещеры на пляже дома. А потом — животные и демоны: вороны, устроившиеся на его предплечье, змея, кусающая собственный хвост, мрачный жнец в полном одеянии с капюшоном, взирающий на меня с одного плеча, — и сатанинское крылатое существо, держащее человеческий череп в когтях и демонически ухмыляющееся на меня с другого. Фраза

Прости нам долги наши

была написана курсивом вдоль одного запястья, а поперёк груди жирными чёрными буквами значилось:

Чрево зверя