Страница 14 из 25
Дождь не прекращался, нашёптывая свои секреты сквозь запотевшее стекло, выстукивая их в шифр, — точно с той стороны тёмного окна Тряпичник барабанил окровавленными пальцами по стеклу.
Может, он и правда был там где-то.
Я спустился в бар. Несколькими рюмками дела было не исправить.
Не сегодня ночью.
* * * *
Слышишь, как идёт дождь? Слышишь его?
Слышу, дедушка.
Тогда скажи мне, что слышишь. Слушай внимательно — и услышишь, как он шепчет тебе.
Дождь не шепчет людям, дедушка.
Ты ещё маленький мальчик, ты пока ничего не знаешь. Но однажды узнаешь.
Что говорит дождь?
Он рассказывает тебе то, что тебе нужно знать. Нельзя просто видеть дождь и слышать его. Его нужно чувствовать. Там есть ещё что-то. Вещи за дождём… внутри него…
Как чудовища? Мама и бабушка говорят, что чудовищ не бывает.
А ты сам как думаешь?
Я тоже не верю в чудовищ.
Иногда мне кажется, что я верю только в них.
Я не понимаю, дедушка.
Знаю, сынок. Я тоже не понимаю. Никогда не понимал.
Смутно помню, как устало поднялся по лестнице обратно в комнату, и ещё более смутно помню, как сидел в баре и пил с Мэгги до ранних часов утра. Знаю, что в какой-то момент она сказала мне идти спать и что сама уходит в свою квартиру за заведением, но я мало что помню из того, о чём мы говорили. Как ни странно, более старые воспоминания той ночью были куда чётче — свежее, что ли, — они захлёстывали мой разум и чувства, как когда-то дедушкины истории.
Стащив ботинки и рухнув на кровать, я на мгновение закрыл глаза, но пообещал себе, что, поскольку в таком месте быть беззащитным слишком опасно, спать не буду. Но я ведь уже пообещал себе не пить сверх меры — так что что была ещё одна нарушенная клятва в ночь лжи, когда крадущиеся бесы самых тёмных кошмаров моего детства вернулись? Может, они никогда и не уходили, но — подобно дедовым секретам в дожде — всегда были здесь, и я снова начал слышать их лишь потому, что прислушивался достаточно внимательно.
Шёпоты в моём разуме уверяли, что мне нужно лишь немного отдохнуть.
Я не собирался спать, не собирался видеть сны.
Но когда та дождливая ночь протянула руку и коснулась меня — я сделал и то, и другое.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
Когда мне было семь лет, у меня был друг по имени Адам, обожавший поезда. Его отец превратил весь подвал в другой мир — волшебное место, где множество поездов скользило по метрам и метрам пластиковых рельсов. Там был целый городок, различные станции, люди и машины, трава и холмы, парки и тоннели — всё это соседствовало там, а рельсы вились через всё это из одного угла подвала в другой. Хотя я и сам никогда не был фанатом поездов, я им быстро стал. За мои краткие семь лет поезда Адама были без всякого сомнения самой удивительной вещью, которую я когда-либо видел. Мне страстно хотелось иметь что-нибудь подобное, и когда пришло Рождество, я попросил поезд. Дед Мороз принёс, но весь труд его эльфов пропал даром, потому что набор так и не был распакован. Дедушка обещал собрать его для меня, но так и не собрал, и всё забылось со временем. Потом Адам и его семья переехали в другой штат. Стоя у нас во дворе тем утром, когда они уезжали, и махая рукой вслед лучшему другу, я был уверен, что никогда больше не увижу ничего столь же великолепного, как мир поездов Адама. Со временем интерес прошёл, но поезда продолжали притягивать меня с особым обаянием — мощь, размер, звук и движение, — и я всегда старался обращать внимание на настоящие поезда, регулярно проходившие через город. По большей части это были мусоровозы, конечно, но в воображении я превращал их во что-то куда более романтичное и захватывающее, а когда ты ребёнок — воображение делает это реальным. Воображения достаточно.
Годы спустя, будучи уже разочарованным подростком, я однажды после полудня оказался вместе с Калебом на поле, ожидая поезда. Как железнодорожные грабители, мы притаились в нетронутой траве по пояс, слушая и наблюдая за поездом, который, как мы знали, рано или поздно проследует мимо. Но поезд был не нашей главной заботой. Нас больше занимало, кто ещё, возможно, ждёт этого поезда.
В своём пьяном сне я той ночью мечтал о поездах. В дрёме в своей убогой комнатушке над пустым баром я ехал на поездах с Калебом так же, как делал это в те давние годы. Мы бежали, ветер обдувал нас, поезд грохотал на нас, как разъярённый зверь, — мы цеплялись и подтягивались вверх, карабкаясь по скобам вдоль борта товарных вагонов на крышу; адреналин и страх захлёстывали нас, наш нервный, но торжествующий смех заглушался оглушительными гудками, пока поезд рвался ближе к центру города.
Я помнил, как цеплялся изо всех сил и смотрел на Калеба. Он смотрел в ответ с широкой улыбкой и широко открытыми глазами — более живым и свободным, чем я когда-либо видел его — ни до, ни после. Мы были как супергерои, боги, способные на всё, и запрыгивание на поезда доказывало это. Дед умер всего несколько месяцев назад, и хотя я знал, что он никогда бы не одобрил наше поведение, это был первый раз со дня его смерти, когда я был счастлив — там, на вершине того поезда, рискуя жизнью и наслаждаясь каждой секундой.
Через несколько недель мы с Калебом вполне освоили прыжки на поезда и занимались этим почти каждый день. Иногда мы доезжали прямо до ярдов в Бостоне, а потом болтались там, пока не находили состав, идущий обратно на Кейп-Код. Но обычно мы ехали недолго — может, пока не оказывались в нескольких городах от дома, — а потом при первой возможности соскакивали.
И всё это время мы высматривали Тряпичника — бродягу-убийцу.
Так его и не увидели.
— Поезда мне даже не нравятся, — сказал мне однажды вечером Калеб, пока мы лежали на том же поле, ожидая поезда и глядя на звёздное небо над нами. — По крайней мере, не такие — может, что-нибудь романтичное и изысканное, как в старых чёрно-белых фильмах, где люди едут через Европу и везде полно шпионов и всяких лихих персонажей. Но эти старые мусоровозы — шумные, грубые, лишены всякой изысканности, если хочешь знать моё мнение. Всё равно, когда мы там, на верхотуре, это так захватывает! И сама возможность того, что Тряпичник может быть там тоже, спрятавшись где-то рядом…
— Как ты думаешь, он знает, кто мы?
— Не знаю. Но если он ещё здесь и всё ещё ездит по этим рельсам, рано или поздно узнает.
— И тогда что?
Той ночью Калеб так и не ответил мне.