Страница 44 из 168
24. Tabula rasa
Альберт Великий (1193–1280)
Тому, кто хочет понять, откуда появилось латинское выражение «tabula rasa», придется ненадолго окунуться в историю мышления.
В буквальном переводе «tabula rasa» — «очищенная табличка». Подразумеваются использовавшиеся еще в античной Греции маленькие восковые таблички. Чаще всего они представляли собой связанные деревянные дощечки со слоем воска внутри, на котором писали тонким деревянным грифелем. Когда в записи больше не нуждались, воск нагревали и снова разравнивали. Иногда как подсобное средство использовали скребок.
Образ нетронутого воска стал излюбленной метафорой в философской дискуссии о том, приходит ли человек в мир с «чистым листом» или несет в себе отпечаток знаний. Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» еще в IV веке до н. э. использовал для описания человеческой памяти образ воскового куска, в котором запечатлевается воспринятое. Ученик Платона Аристотель подхватил этот мотив. В своем трактате «О душе» он так изобразил первоначальное состояние человека: «Здесь должно быть так, как на дощечке для письма, на которой в действительности еще ничего не написано». Стоики тоже воспользовались этим образом. У Плутарха гладкая восковая табличка уже превратилась в вошедший в поговорку «чистый лист».
Стало быть, изначально понятие «tabula rasa» было связано с философскими вопросами о душе, о ее свойствах. Пуста ли душа в начале жизни и что такое душа? На фоне таких вопросов выражение «tabula rasa» обретает иное значение, чем то, которое придается ему обычно. Потому что если кто-нибудь заявляет, что хочет начать с tabula rasa, то он намеревается начать с чистого листа. Он хочет устранить спорные вопросы и создать ясные отношения. В таком случае поэтический образ неисписанной человеческой души забывается.
Но как же, в конце концов, возникло понятие «tabula rasa»? Позволим себе футбольную метафору: когда греки бросили на поле философии мяч с надписью «неисписанная доска» его принял Плутарх. Переименовав его в «чистый лист», он совершает дриблинг — в конечном счете, скорее, для зрителей на трибунах. Потом игра внезапно прерывается, и очень надолго. Это было время после крушения Античности. Несколько не сумевших удержаться игроков продолжали играть с мячом, как, например, Августин и Боэций, и за игровое мастерство даже заработали аплодисменты. Ансельм Кентерберийский в конце концов отправил кожаный мяч в угол игрового поля, который между тем называют схоластикой. «Верить, чтобы понимать!» — крикнул он вслед мячу. Тот прикатился к Альберту фон Больштедту, названному своими фанатами Albertus Magnus (Альберт Великий). Альберт хоть и услышал возглас Ансельма, однако принялся жонглировать мячом на свой лад. Потом вдруг поймал его на голову, и все-все смогли разглядеть слова, написанные на мяче. Смотрелось это так, будто Альберт только что написал их: «tabula rasa». Впоследствии этот латинский вариант «неисписанной доски» оказался популярнее предыдущих. Само словосочетание «tabula rasa» впервые встречается в сочинении Альберта Великого «О душе».
От Платона через Аристотеля и Августина к Альберту. Почему «неисписанная доска» проделала такой длинный окольный путь? После окончания эпохи Античности греческая философская мысль в Европе была предана забвению. Нужно благодарить арабских ученых за то, что сочинения того времени не пропали. Ибо они сохранили их, переведя бо́льшую часть на арабский язык. Наконец, были арабские и еврейские мыслители, которые снова выдвинули произведения Аристотеля в центр философской полемики, — особенно следует выделить арабов Аль-Фараби (ум. 950), Авиценну (по-арабски: Ибн Сина, ум. 1037) и Аверроэса (по-арабски: Ибн Рушд, около 1126–1198), равно как и еврейского философа Маймонида (ум. 1204). В Европе же о древнегреческих мыслителях вспомнили только жаждущие знаний монахи — прежде всего об Аристотеле. Его сочинения на арабском языке попали в европейские монастыри, где переводились на латынь и копировались, после чего поступали в соборные и монастырские школы, а также во вновь основанные университеты. Аристотель стал альфой и омегой развивающейся в этих учреждениях схоластики.
Одним из самых значительных ее представителей и был Альберт Великий, урожденный граф Альберт фон Больштедт из швабского Лауингена, который присоединился к тогда еще молодому доминиканскому ордену. Эта основанная испанцем Домиником община была вторым после францисканцев нищенствующим орденом римской церкви. Но уже вскоре доминиканцы приобрели дурную славу, поскольку стали главными пособниками в преследованиях, мучениях и убийствах, начатых инквизицией с 1232 года. В народе их стали называть «Domini canes», «псы Господни».
То, что позднее сам Альберт был обвинен в ереси парижским епископом Стефаном Темпье, лишь подчеркивает его исключительное положение в ордене. С 1244 года Альберт в качестве профессора преподавал во влиятельном Парижском университете. Благодаря своей хрупкой, субтильной внешности выглядел он весьма элегантно. Альберт был любезен в общении и очаровывал слушателей своей образованностью. Студенты тянулись к нему, как к лучу света. В Париже на его лекции приходило так много людей, что он был вынужден читать их под открытым небом.
Творчество Альберта следует отнести к высокой схоластике. В XII–XIII веках в ней воплотилась та часть истории философии, в которой вера и знание снова расходятся. Виновником такого расхождения стали труды Аристотеля, на которых схоласты основывали свои рассуждения. Изучая сочинения Аристотеля, некоторые из них постепенно пришли к заключению, что понимания нужно достигать не верой, как говорил отец схоластики Ансельм Кентерберийский, а опытом. Этот революционный научный вывод имел далеко идущие последствия. Ибо если учиться понимать благодаря опыту, благодаря наблюдению и исследованию, значит, надо заниматься посюсторонним миром и нельзя ограничиваться умозрительными рассуждениями о мире потустороннем.