Начало пути

— Понимаю. Я привит.

— А тот, кто с вами пойдёт?

— Пойдут привитые.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я доложу капитану. Только имейте в виду, Вершинин, я вам это разрешаю не оттого, что вы меня уговорили.

— А отчего?

— Оттого, что вы правы, и другого случая не будет, — он поглядел на меня. — Мне это не нравится совершенно. Но нравится оно мне или нет, дела не меняет.

Город я разглядел ещё до совета, покуда нас вводили на рейд.

Копенгаген лежал низко, у самой воды, и над ним стояли шпили.

Шпилей я насчитал много, и все они были не такие, как у нас. Один вился спиралью, покуда он не застыл. Другие стояли зелёные от старой меди.

Сам я стоял и думал.

«Камчатка» стояла в Копенгагене с первого числа по третье. Это я помнил твёрдо, без всяких «кажется», потому что рядом с этими числами были в книге хронометры и Круглая башня.

А мы пришли третьего.

И ни в один порт не заходили: ни в Ревель, ни в Свеаборг, ни к Гогланду. Шли обыкновенно, вахта за вахтой, ветер был не хуже и не лучше обещанного, и никакого случая, о котором стоило бы написать в журнале, не было. Просто шли и пришли на двое суток позже.

Я всю дорогу от Кронштадта не мог этого понять, а понял только на шестые сутки, у самого Драгёра, и не сам, а с чужой помощью.

Штурман Никифоров сказал при мне, ни к кому не обращаясь, что ход у шлюпа против расчёта хуже на четверть узла и что виноват дифферент, потому что корму осадило и она тащит.

Четверть узла.

Корму осадило, потому что в Кронштадте трюм перекладывали. Перекладывали по моему настоянию: я требовал отнести солонину и мокрые бочки от борта, а под лазаретом освободить место, чтобы было куда положить больных и чем их проветривать. Место нашлось, а груз, который оттуда вынули, пошёл в корму, потому что в носу его девать было некуда. Пудов триста, а может, и более. Я этого груза своими руками не касался и даже не видел, куда его уложили. Я только сказал, что так надобно, и мне уступили, потому что довод был правильный.

А четверть узла на шесть суток пути — это полсуток. Всего полсуток, и я бы про них не вспомнил.

А остальное сделали за меня эти полсуток. К лоцманской станции у Драгёра мы подошли вечером вместо полудня и подошли не первыми, а за караваном купцов, которые перед осенью идут сплошняком. Лоцманский бот взял нас через сутки и на рейд ввёл только к нынешнему утру. Приди мы в полдень — прошли бы первыми и не потеряли ничего.

Вот и всё.

Я думал, что двинуть историю можно только поступком. Что для этого надобно кого-нибудь спасти, кому-нибудь возразить, что-нибудь переменить. А оказалось, довольно быть на борту и занимать место. Триста пудов казённого груза, переложенных в корму, и экспедиция опаздывает на двое суток.

Здесь это ничего не значит. Двое суток в Балтике — вода да ветер.

А у мыса Горн в январе двое суток — это другой лёд.

А между шпилями и водой шли крыши, и я заметил кое-что интересное.

Часть города была новая.

Не старая, потемневшая от времени, какая стоит вокруг, а именно новая, с чистой черепицей и свежей кладкой. И стояла она пятном посреди старой, как стоит заплата на кафтане.

— Гляньте, Андрей Ильич, — сказал подошедший Литке. — Видите, где новое?

— Вижу. Отчего так?

— Оттого, что тут англичане были.

И он рассказал, а я слушал и вспоминал то, что читал в прошлой жизни, и постепенно всё сходилось.

Десять лет назад, в тысяча восемьсот седьмом, англичане подошли к этому городу с флотом и потребовали отдать датские корабли на сохранение. Датчане отказались, потому что были нейтральны и ни с кем воевать не собирались.

Тогда англичане начали бомбардировать город.

Стреляли трое суток, и стреляли по кварталам, а вовсе не по крепости. Зажигательными снарядами, нарочно, чтобы горело.

Выгорели целые кварталы вокруг Богоматерней церкви, и сама она осталась без шпиля, и погибло, по разным счётам, от нескольких сотен до двух тысяч жителей. Большая часть их были обыкновенные горожане, женщины и дети.

После этого датчане сдались и отдали весь свой флот, до последнего судна. Англичане увели его к себе.

— И зачем это им было, ваше благородие? — спросил я, хотя знал ответ.

— Затем, что боялись, как бы флот не достался Бонапарту, — сказал Литке. — Вот и взяли первыми.

Я стоял и смотрел на новую черепицу.

В моё время это назвали бы одним коротким словом, которого тут ещё не придумали. А по существу всё было просто: сильный испугался, что чужая вещь достанется его врагу, и забрал её сам, а чтобы отдали побыстрее, сжёг город.

— Датчане не забыли, — прибавил мичман. — Они на англичан и по сию пору смотрят волком. А к нам ничего, сносно. Мы англичанам тогда войну объявили, из-за этого самого.

Этого я не знал.

— Мы?

— Мы. Александр Павлович, император наш, тогда за датчан вступился и Англии войну объявил, — Литке усмехнулся. — Оно, конечно, не только из-за Копенгагена было, там своя политика. А датчане помнят.

Я поглядел на город ещё раз.

Десять лет. Ровно десять лет, и ровно в эти самые дни сентября.

Странная штука. Через сто с лишним лет по этим улицам будут ходить чужие солдаты в серых мундирах, и датчане будут прятать у себя людей и вывозить их через тот самый пролив, который мы вчера прошли.

Другими словами, во времена Второй Мировой войны случится то, о чём я сейчас размышляю. Тогда немцы готовили депортацию датских евреев, но об этом стало известно заранее. Датчане прятали людей по домам, больницам и церквям, а потом рыбаки на лодках перевозили их через Эресунн — тот самый Зунд — в нейтральную Швецию.

Мысль моя на том закончилась.

А к полудню капитан позвал господ офицеров, и я стоял у закрытой двери, и город был у меня за спиной.

Приказ объявили к вечеру, как Новицкий и обещал.

На берег никого не пускать, кроме тех, кому велено по службе. Провизию принимать шлюпками, торговцев к борту допускать, но дальше шкафута ни шагу.

По палубе прошёл ропот.

Не бунт и даже не возмущение вслух. Просто по сто тридцати человекам разом прокатилось то, что я в прошлой жизни назвал бы разочарованием, а тут это выглядело общим тяжёлым вздохом.

Боцман Евдокимов нашёл меня через четверть часа.

— Андрей Ильич, дозвольте.

— Слушаю, Герасим Иванович.

Он оглянулся и заговорил тише.

— Это всерьёз?

— Куда серьёзнее.