Начало пути

Тут мне надо было объяснить понятно, теми словами, какие он знает.

— Оттого, что грубое зерно тело разбирает долго, и сладкое из него сочится помалу, а тело успевает с ним справляться. А белую размазню оно разбирает вмиг, и сладкое ударяет разом, как ежели бы вы мёду ложку съели.

— Гляди ты, — сказал купец. — А я-то думал: каша и каша.

— И вот ещё три правила, запомните их.

— Говори.

— Первое: никогда не ешьте кашу одну. Всегда с маслом, со сметаной или с мясом. Жирное и мясное тело разбирает медленно, и оно придерживает сладкое, будто уздой.

— Ишь.

— Второе: мера малая. Полмиски, не больше, и один раз в день. И лучше поутру, а не на ночь, потому что днём вы ходите и работаете, а ночью лежите.

— Третье?

— А вот оно самое важное, — я поглядел ему в глаза. — Пробуйте на себе. Поели каши — глядите два дня. Ежели жажда не вернулась, ночью встаёте раз и голова ясная, значит, вам такая каша идёт. А ежели опять потянуло к воде, значит, не идёт, и эту крупу долой навсегда.

Аникеев сидел и качал головой.

— Хитро у тебя всё. Не как у прочих.

— Оттого, что у прочих одно средство на всех, а у вас болезнь ваша собственная. И мерка к ней ваша.

Он проводил меня до самых ворот.

— Слушай, лекарь. Ты через два года-то воротишься?

— Должен.

— Вот и ворочайся, — он вдруг взял меня за плечо. — Я тебя, знаешь, ждать буду. Не для лечения даже. Так, поговорить.

— Пров Данилович, вы меня переживёте, ежели правил держаться станете.

— Типун тебе на язык.

Он постоял, помолчал и сказал уже совсем другим голосом:

— Ты, главное, живой оттуда приди. Слышишь?

Вечер двадцать пятого августа вышел суетливый и очень длинный.

С берега везли последнее. Уходила последняя почта, и вся команда писала или диктовала, а грамотных на шлюпе мало, и потому мы с Прошкой и обоими гардемаринами Лутковскими писали до темноты за всех подряд.

Чего я только не написал в тот вечер.

Написал я матери в Тверскую губернию, что сын жив, здоров и идёт вокруг света, а к какому сроку воротится, того не ведает. Жене в Ямбург — что деньги посланы, а больше слов не будет, потому что сказать больше нечего, и это тоже надо было записать. Брату — что ежели не воротится, то дом пусть отойдёт племянникам.

Всякий диктовал мне своё, и я писал, а после читал вслух, и человек слушал и кивал.

Фёдоров диктовал мне своей Настёне длинное и путаное, а в конце велел приписать, что нога ходит и что он в мундире.

Скородумов подошёл ко мне уже в темноте, когда я складывал письма.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Первый день, — сказал он.

И всё, и отошёл.

Я записал это себе в тетрадь, потому что обещал записывать.

А в девятом часу, когда я стоял у борта и глядел на кронштадтские огни, ко мне подошёл Наумшин.

Он подошёл сзади и стал рядом, и я его не сразу заметил.

— Господин подлекарь.

— Елизар.

— Собрались бы вы, Андрей Ильич. На берег надо.

Я обернулся.

— Куда на берег? Мы завтра выходим.

— Оттого и надо, — Наумшин глядел не на меня, а на огни. — Долг пора отдавать. Долг берегу.

От авторов: Уважаемые читатели, мы вводим рубрику нерегулярно (но постараемся чаще) будем выкладывать в конце главы короткие интересные факты, связанные с нашим циклом и историей в целом.

Итак, первый факт: Владимир Скородумов — фельдшер на шлюпе «Камчатка» действительно служил, участвовал в первом кругосветном путешествии Головнина на «Диане», и действительно страдал от алкоголизма. Головнин осознанно взял его в тяжелейшее кругосветное плавание исключительно из личной привязанности как ветерана шлюпа «Диана» .