Начало пути

Выкликали фамилию, человек выходил и называл себя, откуда взят и по каким бумагам. Чиновник сверял и кивал, и человек возвращался в строй. Я слушал и считал про себя, сколько осталось. На сто с лишним душ дело небыстрое, и к третьему десятку все уже маялись.

Стоял я с краю, при Новицком.

Ермакова выкликнули пятым или шестым от конца.

Он вышел, стал перед столом и поднял голову.

— Ермаков Илья.

— Звание?

— Юнга старший, ваше благородие.

— Откуда взят?

— Мещанский сын, из Ямбурга.

— Мать, отец?

— Мать вдова, Аграфена Ермакова. Отца нет.

Отвечал он ровно и коротко, не прибавляя ни слова, как я его учил. Правая рука на перевязи была на виду, и чиновник на неё поглядел.

— Что с рукой?

— Ушиб, ваше благородие.

— Нагноение на кисти, — сказал Новицкий из-за моей спины. — Вскрыто, идёт на поправку. Годен.

Чиновник кивнул и провёл пером.

— Следующий.

И всё.

Мальчишка вернулся в строй, и у меня отпустило где-то под рёбрами.

Вся эта поверка, понял я, от начала до конца была работой канцелярской, и никакого розыска в ней не водилось. Чиновнику надобно было, чтобы против всякой фамилии стояла отметка, а бумаги были в порядке. Никого он не ловил и не собирался, потому что ловить тут некого и незачем.

Ловят тогда, когда есть донос.

А доноса нет.

Покуда нет.

Филатов подошёл ко мне, когда поверка кончилась и палуба стала расходиться.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Поздравляю вас, — он улыбнулся так же тепло и открыто, как улыбался в кают-компании месяц назад. — Идёте с нами. А я, признаться, полагал, что списать придётся вас.

— Отчего меня?

— Оттого, что Владимир Гаврилович с «Дианы», человек проверенный, — Филатов развёл руками. — Ну да капитан рассудил иначе, и слава богу.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

— А я всё вспоминаю, — сказал он затем. — Купец-то ваш, знакомец покойного батюшки. Вы ведь так и не узнали, из каких он купцов?

Вот оно опять.

Полтора месяца прошло, а он не забыл ни слова. Ни одного. Тогда он пытался выяснить, кто приносил мне гостинец. И я солгал, сказав, что это знакомый купец, хотя на деле то была посылка от Евграфа Саввича.

Но теперь ситуация изменилась. С Евграфовыми деньгами я больше не связан, а у меня и в самом деле есть знакомый купец. Так что отделаться от недоверчивого Филатова мне не составит труда.

— Отчего же, узнал, — сказал я. — Аникеев Пров Данилович, второй гильдии, склады на Цитадельской.

Филатов поднял брови.

— Гляди-ка. Стало быть, справились.

— Я его лечу, ваше благородие. Второй месяц. Оттого и корзина была.

Сказал я частичную правду, и проверить её можно было с двух шагов. Любой в Кронштадте подтвердил бы, что подлекарь с «Камчатки» ходит к купцу Аникееву.

А что корзину прислал вовсе не Аникеев, я говорить не стал, потому что меня об этом не спросили.

— Лечите, — повторил Филатов задумчиво. — Это хорошо. Это очень хорошо, Вершинин.

Он ещё постоял, оглядел меня доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался с прескверным ощущением.

Он ведь так и не спросил меня напрямую. Ни единого разу. Спрашивает вокруг, слушает и уходит, и всякий раз кажется, что разговор кончился ничем.

Только он ничем не кончается. Он откладывается.

И что ему от меня нужно, я пока что так и не понял.

И узнаю это, вероятно, уже вдали от берегов.

К Аникееву я ушёл сразу после обеда, и это был мой последний съезд на берег.

Купца я застал во дворе. Он стоял и распоряжался погрузкой; стоял сам, ни на что не опираясь, и голос у него был такой, что грузчики шевелились втрое живее.

— А, лекарь! — Он обернулся и пошёл ко мне навстречу. — Прощаться?

— Прощаться, Пров Данилович.

— Ну пойдём.

Мы сели в той самой комнате, где я его смотрел в первый раз. Только теперь в ней было прохладно, окно стояло открытым, и на столике вместо двух жбанов с квасом стоял один кувшин с водой.

Я осмотрел его в последний раз.

Кожа стала живая. Расчёсов на голенях нет. Стопы тёплые, чувствительность в них есть, я проверил тупым концом зонда в пяти местах. Чирьев нет ни одного. Вес встал и держится.

— Ну?

— Хорошо, Пров Данилович. Я вам, честно скажу, такого за две недели не обещал.

— То-то же, — он был доволен, как ребёнок. — Я уж и приказчику велел, чтоб в лавке моего не покупали. Ни пряников, ни кренделей, ничего. У меня теперь в доме ничего сладкого нет, хоть шаром покати.

— И правильно.

— Только вот что, лекарь, — он поставил кружку. — Ты мне два года будешь нужен, а ты уплываешь. К кому мне идти?

Об этом я подумал заранее.

— Я вам всё написал. — Я вытащил свёрнутые листы. — Тут по порядку: что есть, чего не есть, как ноги смотреть, что делать, ежели чирей вскочит. Написано просто, чтоб и приказчик прочёл.

— А лекарь?

— А лекаря я вам назову одного, и вы к нему ходите. Аптекарь на Господской улице, немец, Карл Иванович. Человек он честный, и, что важнее, он вам не станет ничего выдумывать. Я с ним говорил и оставил ему бумагу.

Аникеев взял листы и стал разбирать, шевеля губами.

И тут я решился на то, ради чего и сел.

— Пров Данилович, я вам ещё одно скажу. И скажу честно, чтоб потом не вышло недоразумения.

— Ну?

— Я вам в первый раз запретил кашу вовсе. Помните?

— Помню. Ты сказал: кашу долой.

— Так вот. Я вам тогда солгал наполовину.

Купец медленно поднял голову.

— Это как?

— А вот так. Есть вам кашу можно. Не всякую и не всякий день, а можно. Я вам запретил вовсе потому, что человеку, который начинает лечиться, нельзя давать сложных правил. Он их непременно перепутает и станет есть то, что ему нравится, а вам это стоило бы ноги.

Аникеев поглядел на меня, крякнул и вдруг засмеялся.

— Ах ты. Ну ловок, ловок.

— Виноват.

— Да чего там виноват. Я б на твоём месте так же сделал, — он вытер глаза. — Ну говори теперь, коли можно.

И я стал объяснять, а он слушал так внимательно, как слушают только те, кому это вправду нужно.

— Крупа крупе рознь, Пров Данилович. Чем зерно целее и грубее, тем от него меньше вреда. Ячмень цельный, гречка, овёс нераздавленный — вот это ещё куда ни шло. А чем крупа белее, мельче и разваристее, тем хуже. Манная размазня, рис белый, кисель на крахмале — это вам вроде сахара, только виду не подаёт.

— Отчего же так?