Начало пути

— Оттого, что вы всё едино узнаете. И оттого, что мне нынче противно за себя. Раз уж так вышло… Это единственное, что я могу сделать для вас. За молчание. Сам я туда не пойду. Меня он знает и не станет показываться. А вот вы… Может быть, вас послушает.

И эта плата за молчание оказалась для меня тем, что я так долго искал.

Пациент, который может мне заплатить. Ведь именно в деньгах я нуждаюсь больше всего.

Что ж…

Хоть за это Ивану Ивановичу Завалишину я готов сказать «спасибо».

Аникеевские склады я нашёл на другой день к вечеру.

Дом стоял тут же, при складах, каменный, солидный, с крыльцом под навесом. Приказчик впустил меня не сразу и провёл через двор, оглядываясь.

Купец лежал в жарко натопленной комнате, хотя на дворе стоял август.

Я увидел его и сразу отбросил половину своих догадок.

Передо мной лежал крупный человек, по которому ясно читалось, что ещё недавно он был вдвое крупнее. Кожа висела. Лицо серое, губы сухие, и он всё время их облизывал. На столике возле кровати стоял большой жбан с квасом, а рядом — второй, пустой.

— Садитесь, — сказал он хрипло. — Только уговор: что тут увидите, то меж нами и останется.

— На том стою всегда.

Я подсел и начал спрашивать.

Пьёт он много, и всё ему мало. К утру жбан пустой, а во рту суше прежнего. Встаёт ночью по нужде по три-четыре раза, и мочи идёт много, а не мало. Худеет с весны: кафтан пришлось перешивать дважды, и это при том, что ест он за двоих, а иной раз и за троих.

Жалуется на слабость, ноги гудят. Зрение стало садиться, буквы в счетах плывут, и он уже месяц счета не читает, отчего у него в делах беда.

— И вот ещё, — сказал Аникеев и с трудом отвернул одеяло. — Погляди-ка.

На бедре у него я увидел чирей величиной с яйцо, багровый и с ободком, а рядом два зарубцевавшихся следа от прежних.

— Третий за лето. Как один пройдёт — другой вскочит. И заживает подолгу, месяцами.

Я осмотрел его всего.

Кожа сухая, шелушится. Расчёсы на голенях, потому что чешется, а отчего, он не знает. Стопы холодноватые. Дыхание было с особым, чуть сладковатым душком; я уловил его, наклонившись близко, — и у меня всё встало на места.

Диагноз сложился сам, и никаких затруднений он не представлял.

В моё время такому больному взяли бы каплю крови из пальца, и через минуту прибор показал бы цифру, и цифра эта была бы страшная. Здесь у меня не было ничего, кроме глаз, носа и рук. И этого хватало, потому что болезнь была старая, как мир, и описана ещё греками.

Сахарная болезнь. Мочеизнурение, как её тут называют.

А в моём времени звалось это сахарным диабетом.

Тело не умеет взять из пищи сладкое, и оно ходит в крови, отравляя всё подряд. Человек ест и худеет. Пьёт и не может напиться, потому что вода уходит с мочой, унося с собой сахар. Раны не заживают, потому что в такой крови всякая зараза живёт как в бане, а чирьи садятся один за другим. И глаза садятся тоже.

Одно мне надо было проверить, и проверить это я мог только собственным носом.

— Пров Данилович, дозвольте послушать вам грудь. Дышите ровно и не спешите.

Он послушно задышал, а я наклонился близко и не столько слушал, сколько нюхал.

И вот тут я его поймал.

Тот сладковатый душок, что я уловил сперва мельком, теперь почуял яснее. Не слишком яркий, но чувствовался. Ни на что он не похож, и всякий, кто хоть раз его встретил, узнает после хоть с закрытыми глазами. В моё время его сравнивали с прелыми яблоками, и сравнение это вернее прочих.

Дальше я прошёлся носом там, где никто не нюхает.

Понюхал рубаху под мышками. Понюхал расчёсы на голенях и повязку, которой был обмотан чирей.

Всюду стоял тот же дух — слабее и глуше, но он.

— Скажите, Пров Данилович, а на дворе, куда выливают, мухи вьются?

Купец вытаращил на меня глаза.

— Вьются, как же. Мне и приказчик про то говорил, дивился: «Ты, говорит, Данилыч, чем таким мочишься, что на него мошкара идёт, как на мёд?»

— Как на мёд, — повторил я. — Вот вам и весь ответ.

Больше мне ничего и не требовалось.

Древние греки эту болезнь знали и дали ей имя за то, что вода в таком человеке протекает насквозь. А сладкой её назвали много позже, и назвали ровно за то, что вокруг больного всё пахнет и сластит. И дыхание, и пот, и то, что он выливает во двор.

Вот вам и вся моя диагностика: нос да мухи, и ни единого прибора.

— Ну? — сказал Аникеев.

Я вымыл руки, сел напротив и стал говорить:

— У вас мочеизнурение, Пров Данилович. Болезнь известная, лекарям знакомая, и от неё в вашем возрасте живут долго, ежели знать, как жить. От неё же и умирают за год, ежели не знать.

Он сглотнул.

— Что делать-то?

— Слушайте внимательно, потому что всё лечение будет в том, что вы едите.

И вот тут я выложил то единственное, что этот век может против его болезни и что тут известно от силы десятку человек.

— Хлеб. Сколько вы едите хлеба?

— Каравай в день. Может, и поболее.

— Хлеб долой. Сколько можете, столько и убавьте, а лучше вовсе. Каша долой. Кисели, сбитень, мёд, варенье, пироги, всё сладкое долой начисто. Квас ваш тоже, он сладкий.

— Так, а пить-то что⁈

— Воду. Чистую воду, сколько захотите, хоть ведро. И чай без мёда.

Аникеев глядел на меня с ужасом.

— А есть чего?

— Мясо. Рыбу. Яйца. Сало, масло, сметану. Щи мясные, только без крупы. Капусту, огурцы, репу, грибы. Ешьте досыта, я вас голодом не морю. — Я подался вперёд. — Пров Данилович, тут вот какая штука. Ваша болезнь берёт своё именно от хлебного и сладкого. Уберёте их, и вам станет легче через неделю. Не через год, через неделю. Пить станете меньше, ночью вставать перестанете.

— А кто это выдумал?

— Англичанин один, лекарь военный, лет двадцать назад. Ролло его звали. Он двух своих больных так лечил и обоих выходил.

Про Ролло я не соврал ни единым словом. Он и вправду был военным хирургом, и вправду лечил диабет мясной диетой, и вправду напечатал об этом книгу в конце прошлого века. Другое дело, что до Кронштадта эта книга не доехала.

Дальше я расписал ему прочее.

Велел ему ходить каждый день, хоть по двору, хоть по складу, покуда ноги носят. И мыть их тёплой водой, и осматривать всякий вечер, а ногти стричь прямо и коротко, и не запускать ни единой ссадины. Сапоги носить просторные, чтобы внутри ни складки, ни шов не давили.

— Ноги-то на что?