Начало пути

Бровь рассечена, кровь идёт густо, но кость целая, глаз цел, зрачки одинаковые. Через минуту он сам сказал, как его зовут и какой нынче день, и я выдохнул.

— Дай тряпицу. Любую. Прижми вот тут и держи, не отпускай.

Тряпицу подал кто-то из тех, кто минуту назад дрался.

— И вот что, братцы, — сказал я, не поднимаясь с колен и не повышая голоса, потому что тут уже надо было наоборот. — Сюда сейчас придёт офицер. Драка на выходе, да ещё при капитане на юте. Пороть будут всех. И дианцев тоже.

Вот тут стало тихо по-настоящему.

А ведь я, пожалуй, соврал. Головнин, по всему, что я о нём читал, драть людей не любил и на этом шлюпе, может, и не стал бы. Но проверять они не захотели.

Я поднял голову и увидел Наумшина.

Он стоял в двух шагах от меня, полуголый, тяжело дыша, и на щеке у него набухало. Драка была его, тут и гадать не приходилось.

— А чего он лезет, — сказал кто-то из-за его спины. — Мы тут третий год, а он…

— Мы ходили, когда вас на свете не было! — рявкнул другой. — Присылают всякую шваль и в артель пихают!

— Мы не просились! — крикнул кто-то из молодых. — Нас прислали!

— Вот то-то и оно. Вас прислали. А нас Василий Михайлович звал поимённо.

И вот в этой фразе сидело всё.

Я слушал, зажимая Дроздову бровь, и картина у меня складывалась окончательно.

Капитан набирал команду сам. Это право он выпросил себе особо и в первую голову звал тех, с кем ходил на «Диане», с кем сидел под арестом у мыса Доброй Надежды и с кем перенёс японский плен. Этих людей на шлюпе десятка три, и они здесь хозяева не по чину, а по праву. А остальных прислали из экипажей и из рекрутских, по разнарядке, как присылают мешки.

Месяц стоянки это тлело тихо, а я и не замечал. Сегодня половину новичков вывернуло у всех на глазах, и вот оно вспыхнуло.

— Тихо, — сказал я. — Все тихо. Ты, — я ткнул в ближайшего, — воды принеси. Ты держи ему голову.

Наумшин смотрел, как я работаю.

Смотрел долго, и я чувствовал этот взгляд затылком. А когда я стал промывать бровь и потянулся за корпией, он заговорил.

— Ишь как вы его.

— Что?

— Лечите, говорю, — процедил Наумшин. — Прямо тут, на палубе, при всех. Не поленились.

Я поднял голову.

Он стоял и глядел на меня сверху вниз, и в лице у него не было ни насмешки, ни злобы, а было что-то куда хуже.

— А то ведь, господин подлекарь, бывает и по-другому, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Бывает, что человек лежит и зовёт, а к нему не идут. Всю ночь не идут. Вы-то этого не помните, да?

Он подождал секунду, а потом добавил:

— А я помню.

И отошёл.

Я остался сидеть на палубе с корпией в руках.

Вот оно, значит, что.

Никакого доноса. Никакой подлости, никакого рапорта и никаких счётов. Всё оказалось и проще, и хуже, чем я думал. Теперь, кажется, я понимал, почему с Наумшиным отношения так паршиво сложились.

Прежний Вершинин не пошёл на помощь. Кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь, в чьём теле я теперь нахожусь, не пришёл. Не смог. Или побоялся — крови, темноты, того, что придётся что-то делать, а он ничего не умел и валился в обморок от одного вида раны.

И кто это был, и что с ним сталось, я не знаю до сих пор.

А Наумшин знает.

Я домотал повязку Дроздову, велел ему сидеть тут и не вставать и поднялся с колен.

Драки больше не было. Люди расходились по своим делам с той поспешностью, с какой расходятся, когда понимают, чего избежали. Двое из наумшинской артели остались помочь мне довести Дроздова до трапа, и один из них, ни на кого не глядя, взял у меня из рук жестянку с водой и понёс её сам.

Помирились они, конечно, ни на грош. Зато сегодня никого не выпороли.

За мной пришли через полчаса.

— Вершинин. К капитану.

На ют я поднимался и думал, что вот сейчас и спросят про драку.

Головнин стоял у наветренного борта, заложив руки за спину, и смотрел вверх, на паруса. Рядом с ним я увидел вахтенного офицера и Литке.

Я стал в стороне, как положено, и с полминуты меня попросту не замечали.

За эти полминуты я насмотрелся довольно.

Капитан на ходу оказался совсем другим человеком, чем тот, что принимал меня в каюте. Он почти не говорил. Он глядел вверх, потом на воду за бортом, потом опять вверх, и по этому взгляду палуба приходила в движение сама.

— Грота-брас.

Одно слово. И наверху уже бежали, и уже тянули, и через минуту парус встал иначе, и шлюп пошёл ровнее. Я никакой разницы не углядел вовсе. Он же углядел её с юта.

Потом к нему подошёл Филатов с докладом.

— Ваше высокоблагородие, по бакштагам плотник полагает…

— Плотник мне сам доложит, — сказал Головнин, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Вы, Никандр Иванович, отвечайте за свою вахту. У вас на баке нынче люди дрались.

Филатов на секунду замер.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Разобрались своими силами.

— Разобрались, — повторил капитан. — Без вас.

И всё. Больше он ему не сказал ни слова, и, по-моему, это было хуже любого разноса, какой я слыхал в своей жизни. Филатов постоял, поклонился и отошёл, и лицо у него оставалось совершенно спокойным, а вот шею над воротником залило краской.

Вот тебе и покровительство, подумал я. Сосед, друг, спаситель из плена — кто он там ему такой. А получил при всех так, что помнить будет неделю.

Значит, слухи не врут. Своих он держит крепче чужих.

Я слышал, как устроена власть Головнина.

Она тут абсолютна. Настолько абсолютна, насколько это вообще возможно. И, как мне кажется, капитан и должен быть таким.

— Вершинин, — вдруг позвал меня он.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

Головнин повернулся ко мне, и я в первый раз увидел его вблизи на ходу. Ветер, солнце, прищур, и глаза те самые, экзаменаторские.

Про драку он не спросил вовсе.

— Сколько у меня людей нынче не годны?

Вот тут я собрался.

— Лежачих на палубе десять, ваше высокоблагородие. Ещё десятка полтора держатся, но работать толком не могут. Почти все из последних партий.

— К походу выправятся?

— Почти все, ваше высокоблагородие, — я говорил быстро, потому что понимал, что второго такого случая может не быть. — Дозвольте пояснить, отчего я так полагаю.

Он молча качнул подбородком.