Начало пути

Прошка принёс воду и сахар, и я велел ему держать кружку в тепле и молчать. Он и молчал, только смотрел так, будто ждал от меня чего-то и не дожидался.

— Вашбродь, а вы что же, ничего делать не станете?

— Я и делаю.

— Так вы сидите.

— Вот это и есть самое трудное, — сказал я.

Полтора часа я так и просидел, и за эти полтора часа не сделал ровным счётом ничего, кроме того, что не дал ему захлебнуться. Дважды это едва не случилось.

Потом веки у Скородумова дрогнули.

— Пить, — сказал он, не открывая глаз.

Вот теперь можно было.

— Прошка, кружку.

Я приподнял ему голову и дал первую ложку. Он проглотил, я подождал и дал вторую. Через четверть часа он пил уже сам, мелкими глотками, держась за кружку обеими руками.

Два часа. Ложка, глоток, кружка и терпение — вот вся моя аптека на этот случай.

Затем Скородумов поглядел на меня, и я увидел, как он вспоминает.

Хуже всего в такие минуты бывает, когда человек понимает, где он и кто над ним стоит.

Он попробовал сесть, и его повело.

— Лежите.

— Который час? — сипло спросил он.

— Четвёртый пополудни. Мы на ходу с утра.

Скородумов закрыл глаза и полежал.

— Доложите Ивану Иванычу сами, — сказал он наконец, глядя в бимс. — Я подтвержу всё. Отпираться не стану.

Вот за это я его, пожалуй, и не смог бы возненавидеть при всём желании. Он не просил. Он даже не начал ничего объяснять.

— Пейте, — сказал я и поднёс кружку.

— Андрей Ильич.

— Пейте, Владимир Гаврилович. Разговоры после.

Он выпил. Потом ещё. Через полчаса я поднял его, и он смог стоять, держась за меня и за борт.

Ни одного вопроса я ему не задал.

Ни сколько. Ни где взял. Ни давно ли это с ним. Ни что было на «Диане». Все эти вопросы у меня были, и все они были важные, и все до одного могли подождать. Человека, которого только что подняли с настила, не допрашивают. Толку от такого допроса нет никакого, а сломать всё можно намертво.

Спрошу непременно. Потом, после пробного плавания, когда он будет трезвый и у себя в лазарете. И спрошу так, чтобы получить ответ, а не отговорку.

— Слушайте, что мы наверху скажем, — сказал я, ведя его к кормовому трапу. — Вы весь день были при больных на нижней палубе. Это чистая правда, мы так уговорились, Иван Иванович про это знает. Я спускался вас сменить. Больше ничего.

Скородумов остановился и посмотрел на меня.

— Зачем вам это?

— Затем, что мне через месяц идти на два года в океан, и я предпочитаю идти туда с фельдшером, который умеет снимать окалину. Идёмте.

Одно я себе отметил, покуда мы поднимались, и радости мне это не прибавило.

Ежели у него это не разовое, в чём я почти не сомневался, то через день-другой начнётся другое. Дрожь, бессонница, страх, а при худшем раскладе — и такое, чего в этом веке лечить не умеет никто. И случится это уже в море.

Но об этом я решил подумать потом.

У кормового трапа стоял Филатов.

Вышел подышать, надо полагать. Вахтенный офицер в свежий ветер у кормового трапа. Хотя нет… Вахтенному офицеру у кормового трапа делать нечего вовсе.

— Вершинин, — приветливо сказал он. — А я гляжу, кто это там внизу возится.

Скородумов стоял у трапа и держался за поручень обеими руками.

Со стороны это могло сойти за качку. Всякий на палубе в тот час за что-нибудь да держался. Но я видел, как побелели у него костяшки, и знал, что поручень тут работает не от волны.

— Владимиру Гавриловичу нехорошо стало, ваше благородие.

— Экая беда, — посочувствовал Филатов. — Вас, батюшка, укачало?

— Так точно, ваше благородие, — хрипло сказал Скородумов.

— Бывает и с бывалыми. — Лейтенант покивал. — Ну, поправляйтесь.

Он ещё постоял, поглядел на нас обоих доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался стоять с прескверным ощущением. Меня только что описали и подшили к делу.

Вот он, тот самый лейтенант из кают-компании. Тот, что при всех и очень ласково спрашивал меня, отчего это подлекарю с берега возят корзины с белым хлебом. Тот, что отступил тогда легко и весело, а вопрос свой положил в карман.

Он и сейчас ничего у меня не спросил. И не спросит. Он вообще, кажется, никогда ничего не спрашивает всерьёз с первого раза.

Скверно тут другое. Теперь у меня появилось то, чего вчера ещё не было. У Скородумова передо мной долг, а у Филатова есть кое-что и на него, и на меня. Покрывать пьяного фельдшера — это уже не медицина, а служба.

И самое паршивое, что я не знаю, увидел он что-нибудь или ничего не увидел.

Такие вещи выясняются потом. Обыкновенно тогда, когда уже поздно.

Ветер к пятому часу засвежел, и шлюп пошёл резвее.

Скородумова я усадил в лазарете при Фёдорове, велел пить и не вставать. Сам поднялся наверх и пошёл по палубе поглядеть, что делается с людьми.

Дела обстояли скверно.

У подветренного борта лежало и сидело человек десять из последних партий. Одного я поднял, отвёл к снастям и заставил держаться за них стоя. Другому дал сухарь и велел грызть. Третий смотрел на меня мутно и просил его убить, и я сказал, что убью непременно, но после вахты.

А на баке в это время начиналось другое.

Услышал я это раньше, чем увидел. Голоса шли на подъём, и по тому, как они нарастали, было понятно, чем кончится.

Когда я добежал, там уже свалились.

Дралось человек шесть, вокруг стояло вдвое больше, и никто не разнимал. Кого-то держали за ворот, кого-то приложили о комингс. Матрос из молодых лежал у самой мачты, зажимая лицо, и между пальцами у него текло.

Дроздова я узнал сразу по вихрам, хотя лица видно не было.

Того самого Семёна Дроздова, рекрута прошлогоднего набора, который две недели назад приходил ко мне ночью с гаданьем и со своим страхом потонуть.

— Разойдись! — заорал я и полез в самую середину.

Соваться в матросскую драку глупо, и я это понимал прекрасно. Только у меня было одно преимущество, которого у прочих не имелось.

— Кровь! — заорал я во всю глотку. — Кровь, дурачьё! Ему башку раскроили! Держи его, не давай вставать! Проходу мне дайте!

И это сработало.

Драка живёт на азарте, а азарт ломается, когда посреди неё кто-то вроде меня начинает громко и деловито делать дело. Двое обернулись. Потом ещё трое. Потом чей-то кулак остановился на полдороге.

Я упал на колени рядом с Дроздовым, отнял его руки от лица и поглядел.