Начало пути

Глава 6

Соврать я не мог, а промолчать было ещё хуже.

— Человек в очереди кашляет, Иван Иванович, — сказал я и поднялся из-за стола. — Третьего дня слышал его ночью на жилой палубе. Извольте посмотреть.

Лекарь повёл глазами вдоль борта, и очередь передо мной сама расступилась. Одним взглядом он заставил расступиться всех людей.

— Который?

Я показал. Тот, на кого я показал, не дёрнулся и не побежал. Он вышел из-за чужих спин сам, стянул рубаху через голову и стал перед лекарем, опустив руки.

Лет сорока, невысокий, сложён крепко. Плечи и предплечья бугристые, как у людей, которые всю жизнь работают молотком и с железом. Ладони я разглядел даже издали. Широкие, в застарелых мозолях.

— Никита Федотов, конопатчик, — доложил он.

Конопатчик, это слово я вспомнил из книг прошлой жизни. Человек, который забивает паклю в пазы между досками обшивки и заливает их смолой, чтобы корабль не тёк. В двухлетнем плавании такой человек нужен не меньше плотника.

Иван Иванович взялся за дело, и я следил за каждым его движением. Оттянул веко, велел показать язык, сунул пальцы под челюсть и прошёлся по шее. Потом положил ладонь на грудь и приказал дышать глубоко.

— Кашляй.

Федотов кашлянул. Один раз — для приличия. Потом его повело всерьёз, и он согнулся, зажимая рот кулаком. Кашель шёл глубокий, тяжёлый, с надрывом на конце, и вокруг меня сразу стало очень тихо.

Я слушал вместе со всеми, только слышал не то, что остальные. Этот кашель я успел услышать до этого, и хорошенько обдумать. Ни свиста, ни того сырого хлюпанья, которое даёт застой в лёгких. Сухой и надсадный кашель, идущий из крупных дыхательных путей, а вовсе не с самого дна. И заканчивался он ничем, скудным серым комочком, который Федотов сплюнул за борт.

— Давно кашляешь? — спросил лекарь.

— С зимы, ваше благородие.

— С зимы, — повторил Иван Иванович.

Он выпрямился и посмотрел на конопатчика долгим взглядом, тем самым, которым смотрел на меня в первое утро. И я понял за секунду до того, как он открыл рот, что сейчас будет.

— Грудная болезнь, — объявил лекарь. — Кашель зимний, длится месяцами, а он его от начальства прячет. Прячут то, что знают за собой. К дальнему плаванию не годен. Списать на берег.

Он сказал это спокойно, и по его школе он был совершенно прав.

Тут мне надобно быть честным. Иван Иванович не злодействовал и не сводил счётов. Он видел человека, который кашляет полгода и таится. А таких он на своём веку насмотрелся довольно, и половина из них потом умирала от чахотки. Отправить чахоточного в закрытый деревянный ящик, где сто тридцать человек два года дышат одним воздухом, — значит убить не его одного. Лекарь рассуждал добросовестно. Ему просто нечем было проверить себя.

А Федотов не заплакал и не бросился в ноги.

— Здоров я, ваше благородие, — сказал он. — Двадцать лет хожу. Работу свою знаю. Пойду с вами.

— Это уж не тебе решать.

— Так точно. — Конопатчик поднял рубаху с настила. — А только я пойду.

И вот тут, из середины очереди, негромко и совершенно отчётливо раздался знакомый голос.

— Донёс, вишь. Мебель.

Голос я узнал. Елизар Наумшин стоял через несколько человек — полуголый, играя плечами, — и на меня даже не смотрел.

По очереди прошло движение. Не ропот. Ничего такого, за что можно взыскать. Просто люди чуть повернули головы, и я поймал на себе с десяток взглядов разом. В них не было ни злобы, ни угрозы. Там стояло кое-что похуже.

Меня разглядывали и делали вывод.

Я сел за стол и взялся за перо. Руки у меня не дрожали, и это было единственное хорошее в ту минуту. Всё, что я скопил на этом корабле за неделю, всё, что дала мне нога Фёдорова, только что обнулилось одной фразой из очереди. И крыть мне было нечем, потому что со стороны выглядело оно ровно так, как выглядело.

Смотр шёл до вечера. Я писал фамилии, ставил отметки и перебирал в голове одно и то же.

Евдокимов перехватил меня у трапа, когда я нёс ведомость в лазарет.

— Дозвольте слово, господин подлекарь.

Господин подлекарь.

Я остановился. Два дня назад этот человек звал меня по имени-отчеству, и я тогда долго сам себе объяснял, чего это стоит. Теперь он вернул меня туда, откуда взял, и сделал это одним обращением, оставаясь при этом безукоризненно вежливым. Флот вообще умеет наказывать вежливо.

— Слушаю вас.

— Никиту списывают. — Главный боцман смотрел мимо меня, на воду. — Он у меня двадцать лет. Конопатчика такого на Балтике поискать. А вы его лекарю показали.

— Показал.

— Я про кашель знал, — сказал Евдокимов. — И покрывал. Некомплект у нас — тридцать душ, а вы мне ещё одного вынули.

Оправдываться я не стал. Оправдываться было бы вернейшим способом окончательно всё испортить, да и не в чем мне было оправдываться. Я сделал единственное, что мог сделать врач, увидевший кашляющего в строю. Другой вопрос, что на этом я останавливаться не собирался.

— Боцман. — Я обратился так, как и следовало. Официально, как и он ко мне. — Слушайте меня внимательно. Я не думаю, что у Федотова чахотка.

Боцман наконец повернул голову.

— Иван Иваныч сказал: грудная болезнь.

— Иван Иванович сказал то, что видел. Он видел кашель и укрывательство. — Я переложил ведомость под другую руку. — А я третью ночь этот кашель слушаю и вижу другое. Чахоточный тает. У него ночами рубаха мокрая, у него кровь в мокроте, у него лицо в кулак и рёбра наружу. Гляньте на Никиту. Плечи — как у кузнеца, ест исправно, мяса на нём довольно. Такого чахотка за полгода обглодала бы до костей.

Евдокимов молчал и слушал. Мне показалось, что слушает он всерьёз, и я договорил.

— Кашель от чего-то другого. Мне надо знать, где он был зимой и что делал. Всё до мелочи. Не заступничества у вас прошу, а сведений.

Главный боцман поглядел на меня ещё немного, потом сдвинул шапку и почесал висок.

— Зимой, стало быть… — Он стал размышлять вслух. — Зимой команда по домам да по работам. Никита к семье уходит, у него в Стрельне баба и детей трое. А чтобы кормиться, подряжался… — Он остановился. — На канатный завод он подряжался, вот куда. Второй год кряду. Пеньку трепал.

Пеньку трепал.

У меня в голове всё окончательно встало на места.