Начало пути

Глава 25

Значит, несмотря на прямой приказ, кто-то из семнадцати человек всё-таки побывал на берегу.

— Где он? — сразу же спросил я.

— На баке, — ответил Скородумов. — Там уже человек пятнадцать собралось. Пленков его фамилия. Павел.

Я взял фонарь и отправился туда.

Пленков сходил на берег третьего вечером. Нынче пятое, и мы снялись с якоря на рассвете.

Двое суток.

Оспа не берёт человека за двое суток, это я знал твёрдо. Она сидит внутри дней двенадцать, и всё это время человек здоров и весел. А после начинается жар, и держится он три или четыре дня, и только потом выступает сыпь.

Стало быть, это никак не может быть оспой.

Но доказать этого я не смогу никому, потому что срокам тут не поверит ни один человек.

На баке горел фонарь, и вокруг него стояли люди.

Полукругом и молча, и в этом молчании было то, чего я на корабле ещё не слышал.

Пленков сидел на бухте каната, голый по пояс, и держал руки на коленях.

— Расступись.

Меня пропустили, и пропустили быстрее, чем мне бы хотелось.

— Павел. Гляди на меня.

Он поднял лицо.

Лицо у него было чистое. Я оглядел его при фонаре. Ни узелка, ни пятнышка, ни на лбу, ни на щеках.

— Свети сюда, — я передал фонарь Прошке и принялся за осмотр.

Сыпь у него шла по груди и по бокам, забиралась под мышки и спускалась к поясу. Мелкие пузырьки, с булавочную головку, налитые прозрачной жидкостью. Сидели они густо и местами сливались, а кожа под ними была красноватая.

Я потрогал. Пузырьки поддавались под пальцем и лопались, и под ними оставалась влага.

— Чешется?

— Сил нет, как чешется, вашбродь. Жжёт даже.

— Жар был?

— Не было.

— Точно не было? Голова болела? Спину ломило?

— Не ломило, — сказал Пленков. — Я и не хворал вовсе. Нынче проснулся, а оно вот.

Я разогнулся. Оспы тут не было.

Оспенная сыпь идёт совсем иначе, это я знал. Она начинается с лица, со лба и с висков, и уже потом сходит на руки и на туловище, а на груди её меньше всего. Узелки при ней твёрдые, сидят глубоко в коже, будто дробинки под пальцем, и все они одного возраста и одного размера, потому что высыпают разом.

А передо мной было ровно наоборот. Лицо чистое, всё на туловище. Пузырьки мягкие и поверхностные, лопаются от прикосновения, и все разного калибра.

И жара не было.

Это потница.

Самая обыкновенная, какая бывает у всякого, кто преет в мокром и не может просохнуть, и какую я в прошлой жизни видел у грудных детей, у лежачих больных и у солдат в жару.

Я снова взял фонарь у Прошки и оглядел бак.

Парусина, натянутая от борта к борту. Под ней я разглядел тюфяки и одеяла, и всё это лежало на палубе, которую вторые сутки поливает дождём. Семнадцать человек спали тут вповалку и вплотную третью ночь, потому что иначе не помещались, и грели друг друга.

Тепло, тесно и мокро.

Лучшего места для потницы не выдумаешь.

Я продержал эту мысль недолго и отложил, потому что сейчас было не до неё.

Сейчас передо мной стояло человек пятнадцать. Все они смотрели на меня и ждали, что я скажу.

— Ну? — спросил кто-то из темноты. — Оспа?

Я поставил фонарь.

— Нет.

По полукругу прошло движение, и я понял, что мне не поверили ни на грош.

— Вашбродь, — сказал другой голос, и я узнал Наумшина. — Вы уж не серчайте. Только он на берег ходил тайком, а нынче у него по всему брюху сыпь. Люди говорят.

— Люди говорят, — согласился я. — А я гляжу.

— И что видите?

Вот тут мне надо было работать, и работать без промаха, потому что от этих десяти минут зависело, что будет на корабле дальше.

Ежели они решат, что у нас на борту оспа, бед будет сразу три. От Пленкова шарахнутся, и он останется один. Всякий, у кого через неделю зачешется что угодно, станет это скрывать до последнего. А привиться из семнадцати не пойдёт больше никто, потому что все решат, что подлекарь их обманывает.

И потому объяснять надо было не словами. Объяснять надо было тем, что они увидят сами.

— Подойдите, — сказал я. — Все подойдите, кто хочет. Ближе. Тут заразы нет, я вам ручаюсь.

Никто не двинулся.

Тогда я сел рядом с Пленковым на бухту, взял его за плечо и положил ладонь ему на грудь, прямо на сыпь.

Вот это подействовало.

Люди подошли.

— Гляди сюда, — я поднёс фонарь. — Оспа, братцы, начинается с лица. Всегда. Сперва лоб, виски, щёки, потом руки. А на брюхе её меньше всего.

Я повернул фонарь к его лицу.

— Гляньте на него. Есть у него что на лице?

Молчание.

— Нету, — сказал наконец кто-то.

— Нету. Дальше. Оспенная сыпь твёрдая. Она сидит глубоко, будто дробинку под кожу засадили, и пальцем её не раздавишь.

Я нажал на пузырёк на груди у Пленкова, и он лопнул.

— А эта лопается. Вода в ней. Кто хочет, потрогайте сами.

Нашёлся один смельчак, и это оказался, к моему удивлению, Дроздов.

Он подошёл, тронул пальцем и отдёрнул руку.

— И правда лопнула.

— То-то же, — я оглядел всех. — Третье. Перед оспой человека три дня ломает и жжёт жаром так, что он лежит пластом. И только после того высыпает. Павел, ты лежал?

— Не лежал, вашбродь. Я вчерась на вахте стоял.

— Верно, стоял, — подтвердил кто-то. — Я с ним стоял.

— Ну вот.

И тут я выложил четвёртое, самое главное для меня и самое непонятное для них.

— И последнее: он был на берегу третьего дня. Оспа, ежели её подхватить, сидит в человеке двенадцать дней и ничем себя не кажет. Двенадцать, братцы. Не двое.

— А почём вы знаете? — спросил Наумшин.

Вопрос был законный.

— Оттого, что так у всех и всегда. Это, Елизар, не я придумал. Это лекари считают сотни лет.

Он поглядел на меня.

— Так, а что тогда у него?

— Потница.

— Чего?

— Потница, — я поднялся. — Оттого, что вы под этим парусом третьи сутки преете. Мокро, тепло, лежите впритирку. Кожа не просыхает, и на ней вскакивает вот такое. У детей малых бывает, у больных, которые лежат подолгу.

— Дык мы ж не дети, — хмыкнул один из матросов.

— А коже вашей всё равно, — заметил я.

Наумшин остановил меня, когда я уже шёл к трапу.

— Господин подлекарь.

Я остановился.

— Вы уверены? — спросил он тихо, чтобы не слышали.

— Уверен.

— А ежели нет?

Тут я мог сказать, что уверен вполне, и он бы, может, отстал.

Только это была бы неправда, а Наумшину врать я не собирался.