Страница 53 из 141
Да, школа – совсем другой уровень, это вам не салон проката. Но… Во-первых, хор, позже получивший название «Улыбка». Петь я всегда любил, но не в хоре. Эти нудные распевки: тонический аккорд и девять нот «а-а-а-а…» вверх-вниз, снова аккорд тоном выше и опять «аканье», «оканье» или «иканье» и так далее. Во-вторых, в «Улыбке» почти одни девчонки, нас, мальчишек, было всего двое. Это сильно угнетало (не дай Бог, мои пацаны узнают!).
В-третьих, через полгода у меня начал ломаться голос, поэтому ни в одном концерте выступить не удалось, но и из-за этого я тоже не переживал. Дело в том, что всему хору пошили концертную униформу – блузочки-юбочки, жилетки-брючки в клеточку. Не спорю, смотрелось хорошо, но меня буквально наповал выкашивала одна деталька: на груди у каждого красовалось большое кружевное жабо на брошке с красной стекляшкой.
Мой напарник по хору Юрка Андреев был из местных, «павлюхинских», о чем он с гордостью поведал, картинно цыркнув слюной сквозь зубы. Юрка постоянно хвастался, что, типа, всех «блатных» района знает, и они, «если чё», за него «уроют» любого. И вот как-то концерт – я не участвовал. Глядь – Юрик в костюмчике с жабо! Ну, ничего не скажешь – крас-с-сава! Я подошел, заботливо разгладил на его груди жабо, поправил брошку и, хлопнув по плечу, сказал: «Во! А после концерта прогуляйся в таком виде по Павлюхина или Хади Такташа, чтоб твои „блатные“ увидали – они, в натуре, твой прикид заценят!» Юрка затравленно глянул на меня и, ничего не ответив, пошел на сцену. Порадовало одно: на том концерте дурацких жабо с брошкой на нем не было.
И (уф!), в-четвертых… Молодая преподавательница по «фано» – Елена Степановна. На первом же занятии мне было безапелляционно заявлено, что играю я совершенно неправильно и меня нужно переучивать. Но ведь почти за два года, пусть в салоне проката, пусть под чутким началом незабвенной Венеры Галимулловны, я все-таки чему-то выучился и кое-что уже вполне прилично исполнял. А тут опять к азам: «Как под горкой, под горой торговал старик золой…» или «В поле на пригорке заюшка сидит…» Кто учился по классическому сборнику «Школа игры на фортепиано» под редакцией Николаева, меня прекрасно поймут. В общем, «на колу мочало – начинай сначала».
Этот довольно распространенный типаж – преподавательница музыкальной школы по фортепиано – требует небольшого отступления. Все они, училки по «фано», были неуловимо похожи друг на друга: одинаковыми выражениями лица, предпочтениями в одежде, манерой разговора – словом, некая общая «фактура». Наблюдая за ними, я воочию представлял их за пианино. Сперва – маленькими прилежными девочками с большими бантами на голове. Прямо видел, как они, исполнив пьеску, изящно снимают ручки с клавиатуры и, опуская по дуге, аккуратно кладут их на коленки. А вот юные пианистки – уже учащиеся музыкального училища. «Хорошо темперированный клавир» Баха, сонаты Бетховена, этюды Шопена. И, наконец, они – студентки консерватории, видящие себя в мечтах концертирующими на большой сцене. Длинные классические роскошные платья, зрительские овации, восторженные поклонники, букеты цветов… Но… в подавляющем большинстве случаев всё заканчивалось унылой прозой жизни: скромной комнаткой класса обычной музыкальной школы с расстроенным, пошарпанным пианино. Рядом сидит мелкий страдалец (или страдалица), который, пыхтя от усердия, неумело двигает пальчиками, пытаясь исполнить «Старинную французскую песенку» Чайковского. А за дверью, в коридоре, на стульчике в ожидании конца занятия сидит кто-то из родителей страдальца, только что «отконвоировавший» своё чадо на встречу с прекрасным.
Я, конечно, немного утрирую, но именно этим объясняю для себя нервную истеричность доброй половины учительниц фортепиано. Сколько способных ребятишек побросало музыкалки, попутно возненавидев из-за них инструмент! Сколько выпускников музыкальных школ по их окончании ни разу в жизни больше не садились за клавиатуру! С возрастом «училки по фано», несостоявшиеся знаменитости, как правило, мудрели, успокаивались, примиряясь с долей – но когда еще до этого дойдет!
Не являлась исключением и моя Елена Степановна. У меня до сих пор в ушах стоят ее истерические взвизгивания: «Ррраз-и-два-и-и-три-и, раз-и-два-и-и-три-и! Яблоко!!! Яблоко в руке!», «Ну как ты кладешь лапу?!» или «Ты что-о-а?! Плохо видишь?! Сходи к врачу!» Иногда, во время игры, когда звучало что-то не то, она накладывала руку на мои руки и сверлила таким испепеляющим взглядом, как будто я только что оскорбил ее. Как же я тосковал по родной Венере Галимулловне, принимающей пищу (воистину, порой «лучше жевать, чем говорить!») или сладко дремлющей на солнышке! И в целом мире не было человека счастливее меня, когда по какой-либо причине урок «фано» срывался!
Удивительно, но факт: мне ни разу не встречались учителя фортепиано мужского пола. Других инструментов – сколько угодно, но только не фортепиано. В нашей музыкалке это были хоровики Фарсин и Фраучи, скрипачи отец и сын Макухо, Кульчак, виолончелист и композитор Лоренс Блинов. Про преподавателей-духовиков и вовсе не упоминаю – почти одни мужики. Почему так происходило, почему исполнителей-пианистов мужского пола хватало всегда, но никто не шёл в учителя «фано»? Не могу ответить.
* * *
Уж не знаю, насколько бы меня хватило и когда бы я, подобно Форину, бросил музыкалку к чертовой матери (правда, в салон проката не вернулся бы точно). Но не сделать этого вновь помог его величество Случай.
Гордостью базовой дневной музыкальной школы № 5, на территории которой «квартировала» наша вечерняя, было наличие классов преподавания почти всех инструментов симфонического оркестра. И, безусловно, главная «фишка» школы – единственный, в те годы, во всем Поволжье детский симфонический оркестр с почти полным инструментальным составом. Кроме этого, в стенах музыкалки творили искусство домровый оркестр, ансамбли скрипачей и баянистов, несколько хоров. Солидно, не правда ли? Таисс Мухтаровна преподавала там «фано» и музыкальную литературу. Директором пятой школы работал Фарид Юнусович Фарсин – представительный, поджарый мужчина средних лет с длинными седоватыми волосами. Своей несколько богемной внешностью он напоминал мне Ференца Листа. Стремительный, деятельный, энергичный, позитивный – казалось, Фарид Юнусович не ходил, а летал по школе. Он директорствовал с начала ее учреждения.