Страница 48 из 141
Класс по достоинству оценил шутку своего «авторитета», дружно рассмеявшись, но Зине Ивановне было не до смеха (хотя, скорее всего, ей уже самой хотелось домой, потому она и нервничала). Как обычно в подобных случаях, началось ее эмоциональное речеизвержение с перечислением всех его прегрешений и недостатков, на что, впрочем, Шампунь никак не реагировал – привык. В такие моменты он обычно специально строил дебильную рожу, чем еще больше бесил «выступавших» и смешил класс.
– Будешь отвечать за направление «красные следопыты»! – вынесла вердикт, заканчивая свой привычный гневный монолог, Зина Ивановна.
– Ну, ла-на, ла-на! «Следопыты», так «следопыты». А чё делать-то надо? – Шампунь решил завязать беспредметный «басар», а то домой действительно нескоро уйдешь.
– Ну как что? Всё тебе объяснять надо, щёки красные – а ума нет! Выберешь себе какого-нибудь местного героя революции или гражданской войны, изучишь его биографию, боевой путь, короче, пойдешь по его следам, как полагается следопыту. Ясно?!
– Ага, сама ходи! – Шампунь любил и умел играть на публику.
Далее последовали новый взрыв смеха класса и вторая порция нервной рефлексии нашего классного руководителя.
Помимо этой мути, в школе ежегодно проводили фестивали народов СССР. Каждому классу поручали одну из братских союзных республик нерушимого Советского Союза, за исключением РСФСР. Нужно было собрать материал про нее, рассказать про какого-нибудь видного исторического деятеля этой республики, прочитать стихотворения национальных поэтов, что-то в тему спеть и сплясать. Фестивали проходили по параллелям классов и были состязательными: школьная комиссия давала баллы за каждое выступление. Помню, как я читал стихотворение какого-то узбекского советского классика про мелиорацию, будучи наряженным в подобие их национального халата, перешитого из маминого домашнего – узор на нем был похож на узбекский. Голову украшала кустарно сшитая нахлобучка, напоминавшая среднеазиатскую тюбетейку, поскольку татарская не подошла бы в силу заметной несхожести фасонов.
Ежегодными обязательными были смотры строя и песни, а также конкурсы патриотической песни, где каждому классу предписывалось не просто спеть, а немного ее обыграть.
Как-то нам на конкурс дали известную песню «Орлёнок». Актив класса под бдительным присмотром Зины Ивановны остался после уроков мирковать над инсценировкой. Было придумано следующее: роль Орлёнка отвели статному, высокому ученику нашего класса – Саше Куликову. «Орлёнку» нашли какую-то тельняшку, на голову повязали бинт, изобразив на нем фломастерами кровь. Куликов стоял в центре, а справа и слева от него по два ученика, которые при исполнении фразы «на веки умолкли веселые хлопцы» должны были выразительно упасть на пол. В число несчастных «веселых хлопцев» отрядили меня, Форина и Валерку. На наших головах тоже красовались разрисованные красным бинты, а для пущей достоверности каждый «хлопец» держал себя кто за руку, кто за бок, изображая боевые ранения. За «орлятами» полукругом стояла подпевка из девчонок.
Сперва Зина Ивановна предложила нарядить Куликова-Орлёнка в военную форму (ее муж был военнослужащим), но форма оказалась полевой, темной, с портупеей, и здорово смахивала на белогвардейскую. Поэтому от первоначального замысла пришлось отказаться, а облачить в нее Рэма, предусмотрительно сняв кокарду с фуражки. При словах «лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел» он должен был выйти с игрушечным пистолетом и увести Куликова со сцены.
Честно говоря, меня сразу стали «терзать смутные подозрения» относительно неминуемого провала всего задуманного сценария. Но, как ни странно, Зина Ивановна одобрила эту туфту, да и времени, чтоб придумать что-то другое, уже не оставалось. Однако впечатляющее фиаско превзошло все наши нехорошие предчувствия.
Конкурс стартовал. Мы вышли на сцену с отрешенно-героическими лицами и все вместе запели:
«Орлёнок-орлёнок, взлети выше солнца,
Собою затми белый свет!»
– пока всё нормально.
«Навеки умо-о-лкли весё-ё-лые хлопцы…»
– мы, кто вскинув руки, кто схватившись за грудь, картинно грохнулись на пол сцены школьного актового зала. К сожалению, я упал неудачно, ударил локоть, поэтому, «навеки умолкая», чуть слышно матюкнулся.
Услышав мою ругань, «орлёнок» Куликов почему-то осёкся, стал смущенно озираться и следующую фразу песни, которую он должен был громогласно воскликнуть, не исполнил. За него ее пропищали своими тоненькими голосками одноклассницы из «массовки»:
«В живых я остался один…»
Лёжа на полу, я реально осознал весь идиотизм происходившего на сцене, поэтому меня стал разбирать смех. Валерка лежал напротив и улыбался, «кровавая» повязка с его головы слетела во время падения, под ней, разумеется, было чисто. Наконец, широко улыбающийся Рэм в «белогвардейской» форме с игрушечным пистолетом увел со сцены Куликова «на расстрел». Оказавшись за кулисами, оба – и «палач», и его «жертва» – негромко заржали. В зале, наверное, слышно не было, но я-то услышал! Моему терпению пришел конец: незаметно прикрыв ударенным локтем лицо, я бесшумно затрясся всем телом от невыносимого приступа дикого хохота.
М-да… Мы заняли последнее место. После провального выступления – «разбор полета» в классе, Зина Ивановна неистовствовала. Досталось по полной всем: и «белогвардейцу» Рэму, и Куликову, крайне неубедительно воссоздавшему героический образ юного коммунара, и, непонятно за что, хоровому кордебалету.
Но больше всех вдули нам, «веселым хлопцам»:
– Упали, как дурачки! Денисов лыбится! Муратов ржет! Как можно опошлить такую хорошую песню?! – грохотала Зина Ивановна.
– Я не ржал! – пытаюсь защититься.
– Не ржал, говоришь?! Да я своими глазами видела, как ты лежал и трясся от смеха!
– То был не смех! – Я твердо стоял на своем.
– А что тогда?!
– Предсмертные судороги!
Класс взорвался гомерическим хохотом. Зина Ивановна, побелев и выпучив глаза, будто онемела, ибо крыть было нечем.
О! Только сейчас дошло: этот маразм, похоже, и был тем «остальным», что, по мнению Зины Ивановны, важнее учёбы в двух школах!
* * *