Страница 2 из 141
Через шесть лет мама, имея уже одиннадцатилетний стаж работы на «Радиоприборе», получила возможность расширить жилплощадь, но… всего лишь переехав в другую коммуналку, в комнату вдвое большей площади того же дома на Ахтямова. Принятие такого предложения означало бы согласие ожидать очередного улучшения жилищных условий еще неизвестно сколько лет. Мои родители подумали-подумали, отказались от новой комнаты в коммуналке и решили строить кооперативную квартиру.
Квартиры тогда были трех категорий: служебные (проживаешь в ней, пока работаешь в конкретной организации), государственные – таковых было большинство. Эти квартиры давали бесплатно. Государственная квартира ценилась выше: при наличии прописки пользуешься ею бессрочно. Можно разменять её на другую, но ни продать, ни подарить, ни завещать, ни заложить. Словом, полностью не распорядишься, а слово «приватизация» тогда было народу неведомо. Получить бесплатно «хату» от государства, не тратя кровно заработанных, несомненно, представлялось намного более предпочтительным.
Хорошо, если ты работал на большом, мощном предприятии, желательно оборонного комплекса, которое активно строило «своё» жильё. Но вот работники школ, вневедомственных детских садиков, больниц, поликлиник или просто небогатых организаций получали его по горисполкомовским очередям, нередко ожидая своего «отдельного благоустроенного» счастья по 10–15, а то и 20 лет. Прописка по адресу квартиры носила разрешительный характер, в отличие от уведомительной регистрации в наше время.
Кооперативное жильё (его было относительно немного) доставалось гораздо быстрее государственного, поскольку будущие жильцы участвовали в его возведении непосредственно. Так и говорили: государственные квартиры «получали», а кооперативные – «строили». Но даже желая вложить собственные средства, попасть в жилищный кооператив было не так просто – туда тоже была немаленькая очередь. Однако местком завода «Радиоприбор», получив отказ от переселения в коммунальную комнату, пусть и существенно большей площади, пособил родителям со вступлением в кооператив. И вот почти полтора года наша семья, отказывая себе во многом, жила на одну зарплату: вторая шла на оплату первого взноса – почти 1800 рублей, что составляло сорок процентов стоимости квартиры. То были большие деньги: месячные зарплаты инженеров немногим превышали сто рублей. Кое-какую сумму пришлось занять, остальную часть стоимости жилья выплачивали понемногу еще в течение пятнадцати лет.
Наконец-то наш кооперативный двухкомнатный «рай» обрёл явь и плоть! Но квартира принадлежала не нам, а кооперативу, где всё решалось на общем собрании под бдительным приглядом избранного председателя. Помнится, одной семье было отказано в удачном обмене на квартиру в другом районе, поскольку кто-то из членов кооператива нуждался в расширении: дескать, сперва обменяйтесь с ними, а уже их жильём распоряжайтесь, как хотите. Понятное дело, желанный обмен сорвался.
Но всё равно, наша новая двушка, в сравнении с «кладовкой», воспринималась хоромами. И не беда, что одна комната проходная, а кухонка всего четыре квадрата, главное – «отдельная благоустроенная». Совмещенный санузел? Ерунда! Как говорилось в анекдоте, Никита Сергеевич (чья фамилия навечно прилипла к типу наших пятиэтажек) хоть и успел соединить ванны с туалетами, но не успел соединить полы с потолками. И на том спасибо.
* * *
Погожим первым сентябрьским деньком 69-го года я пошел в школу. Но мероприятия первого школьного дня первым звонком и ограничились: новую школу № 30, что на улице Латышских Стрелков, не успели до конца отделать, поэтому учиться мы начали только с 4 сентября. Был ли виноват в этом новоиспеченный директор школы Азат Тагирович – немолодой, седоволосый, представительный, спортивного сложения мужчина – я не помню, но родители неприкаянных первоклашек дружно «катили бочку» именно на него.
На торжественной линейке я познакомился с будущим одноклассником Валерой Денисовым, с которым мы вскоре стали неразлучными друзьями. Оказалось, что он жил в соседнем подъезде, хотя во дворе до этого пересекаться не доводилось. Валерка был юморным, невероятно веселым, находчивым пацаном, неистощимым выдумщиком. С его лица никогда не сходила улыбка. Его младшей сестре Тане в будущем была уготована роль моего первого музыкального «наставника».
Первый класс проскочил незаметно. С Валеркой мы сели за одну парту, после уроков вместе делали домашние задания и коротали время в школьной группе продленного дня. Во второй класс пошли уже в другую, новую школу, тоже на Латышских Стрелков, номер девяносто – ту самую, что встала на месте засыпанного оврага с собачьими черепами. Почему обе школы значились тогда на одной улице, мне до сих пор неясно – логически и территориально этот парадокс необъясним. Как непонятно было, отчего на одном пятачке рядышком оказались дома с названиями разных улиц – Курчатова, Комарова и Латышских Стрелков. Ну а про то, почему при нумерации домов выпадали по нескольку порядковых чисел, упоминать вообще не стоит – этакая топонимическая градостроительная головоломка.
Впрочем, занятия в новой школе начались вовремя – первого сентября. Ее директором стала жена Азата Тагировича – Роза Шараповна Ильясова, тоже представительного вида женщина, но, в противоположность мужу, совсем не спортивного склада. Мать Валерки, Алевтина Михайловна, устроилась в нашу школу учителем домоводства. Сестра Валерки, Танюшка, стала первоклассницей, параллельно поступив в музыкальную школу на класс фортепиано, когда мы уже перешли в третий класс.
Четвертый класс начался для меня с неприятной неожиданности: придя на торжественную линейку нового учебного года, я был огорошен – Алевтина Михайловна перевела Валерку в другой класс – из «А» в «В».
Дело в том, что классным руководителем 4 «В» назначили Зину Ивановну – учительницу предпенсионного возраста, участницу войны, которая в свое время была учителем и классным руководителем самой Алевтины Михайловны. Уж не ведаю, каким педагогом она слыла в пору школьной юности матери Валерки, но, забегая вперед, скажу, что ни у меня, ни у моих родителей отношения с Зиной Ивановной
(имя изменено по настоятельной просьбе Алевтины Михайловны)
не сложились. Она относилась к категории преподавателей, как сейчас выражаются, старой «сталинской» закалки: суровая, жесткая, требовательная – на ее уроках всегда царили тишина и порядок.