Пацаны. Казанская юность

Первый «сезон»

Гидами-общественниками мы работали не впервые. Годом раньше мы уже были ими, получив «под командование» работников металлургического комбината из венгерского города Озд – «Озди кохасати юземек», по-ихнему.

Венгрия – страна необычная. Нет, выглядят венгры обыкновенно, по-европейски, но их язык… Обычно, слыша какой-нибудь европейский язык романской или германской группы, не говоря уже о славянской, какие-то понятные слова всегда улавливаешь. Но вот мадьярский… То была истинная тарабарщина – ничего, ну ничегошеньки, хоть чуточку узнаваемого в их речи не проскальзывало. Как выражаются сейчас, но никогда не говорили в те времена, «от слова совсем» (хотя я терпеть не могу эту дурацкую фразу-неологизм).

Перед приездом группы металлургов из братской, в то время, страны, уверенно шедшей по социалистическому пути развития, главный идеолог комитета комсомола – высокий худощавый молодой человек с добрыми печальными глазами на стальном волевом лице – принял нас лично. Он, поправив галстук своей безупречной костюмно-галстучной униформы освобожденного партийного функционера, пафосно поведал о предстоящей нам архиважной миссии. Мол, скоро к нам приедут братья по классу из Венгерской Народной Республики изучать с преподавателями филологического факультета русский язык. Вам ответственно доверяется создать группу для помощи в освоении ими русского языка, организации досуга, развлечений и адаптации к нашим реалиям. Поинтересовался заодно, как у нас дела со знанием венгерского.

– Пока никак, но если надо, выучим. Сколько у нас времени? – бодро ответил Ширш.

– Пара недель. Ладно, ребята, вы проверенные, идеологически подкованные, политически грамотные. Но если шмотки будут предлагать, смотрите у меня! Предупреждаю: живо комсомольский билет на стол положите. Впрочем, сообщить мне, кто, чем и почем торгует, можете, а я уж разберусь. Всё ясно?

Что тут может быть неясного? Всё предельно ясно. «Партия приказала – комсомол ответил „есть“!» – таков был в те времена популярный лозунг. Третьим членом команды мы привлекли Олега Волкова, тоже студента биофака, по кличке «Насибулла», происходившей от его прежней фамилии. Весенняя сессия была нами успешно сдана, времени навалом. Взяли в университетской библиотеке самоучитель венгерского языка… О-о! Чёрт ногу сломит! Сорок букв в алфавите, изменяемые артикли, куча падежей, слитые со словами послелоги, заменяющие привычные нам предлоги и, до кучи, склоняемый по числам и лицам аналог английского глагола «to be». В предисловии самоучителя сообщалось, что венгерский вообще из другой, не индоевропейской языковой семьи. Впрочем, сложность языка, в свете «приказа партии» в расчет не принималась.

На следующий день познакомились с преподавательницами филфака – тремя немного утомленными женщинами среднего возраста, но не без шарма. Они специализировались на обучении русскому языку иностранных студентов. В их взглядах чувствовалось профессиональное соперничество. Тем более, как выяснилось позже, распоряжения изучить венгерский им не поступало: они были профи в своем деле, не то что мы – комса, гиды-общественники.

– А что вы будете делать? – спросила одна из них, что постарше.

– Как «что»? Наводить мосты дружбы с братским венгерским народом! – браво выдал Ширш.

– Ну и как у вас с опытом в их наведении? – ехидно поинтересовалась другая, что помоложе.

– Не беспокойтесь, имеется. Например, я – агитсектор, курирую иностранных студентов у нас на биофаке! – пришла очередь и моей отповеди (иностранцев-биологов тогда было пятеро: трое из ГДР и двое – из Северной Кореи).

– К тому же приступили к изучению венгерского языка! – гордо вставил свои «пять копеек» Насибулла.

– А-а… – махнули рукой преподавательницы. – Знаем мы вас! Вам хоть китайский!

– Это точно! – дружно согласились мы.

И вот момент знакомства с братьями-венграми настал. В большой аудитории второго учебного корпуса, с большим количеством стульев и столом посередине, на котором стояла пара флажков – советский и венгерский, и несколько закупоренных бутылок минералки, мы наконец-то увидели наших венгерских товарищей. По большей части то были, как потом выяснилось, простые работяги, премированные поездкой в Казань на курсы русского языка за высокие производственные показатели. Однако от наших рабочих они отличались довольно заметно – не только импортной одеждой, но и чем-то неуловимо «антагонистическим», что выдавало в них людей «не нашенских». Женщин среднего и старшего возрастов было в их группе всего четверо.

Впрочем, нашему дружескому, почти братскому общению впоследствии ничто не помешало. Только несколько напрягали их экзотические, какие-то неевропейские имена: Иштван, Ласло, Дюла, Ференц, Арпад, Дьердь, Миклош, Бэла (мужское имя). Однако потом выяснилось, что «Дюла» – это Юлий, «Иштван» – Стёпа, «Миклош» – Миша, «Дьердь» – Жора, «Ласло» – Вася, «Ференц» – Франц, но «Арпад» и «Бэла» остались непереведенными. Между прочим, в Европе имя великого венгерского композитора Ференца Листа произносят «Франц», почему у нас употребляется его венгерский аналог, неизвестно. Видимо из горячего желания сделать нашу дружбу монолитной.

Главный Идеолог тоже присутствовал на встрече. Он царственно восседал за центральным столом, по-отечески оглядывая вверенную ему «паству». По правую руку от него находилась начальница «КРЯ», профессор филфака – Эмилия Агафоновна Балалыкина, по левую – старший венгерской группы, как выяснилось позже, главный инженер металлургического предприятия по фамилии Лукач. Мы, гиды-общественники, сидели немного поодаль от стола.

Главный Идеолог взял слово и долго его никому не отдавал – как-никак, то была его профессия. Он складно «зазвонил» на темы нерушимости советско-венгерской дружбы, год от года крепнущего единства «братских стран социализма» и важности изучения «языка Ленина» для всего прогрессивного человечества. Потом ответную речь на довольно сносном русском стал держать Лукач.