Наследник без искры

Глава 7. Цена фамилии

Михаил первым отвёл взгляд.

Не потому, что испугался разоблачения. Он просто не мог понять, каким образом восемнадцатилетняя дочь типографа разглядела в треснувшем стекле другой мир.

В столовой стало настолько тихо, что слышалось потрескивание фитиля в обычной масляной лампе. Эфирное освещение после ночной перегрузки не включали.

Нина Корсакова положила пластину на стол.

— Выражение было неудачным, — сказала она.

— Очень, — согласился Михаил.

— Я имела в виду другой тип настройки. Не местный.

— Насколько не местный?

— Не знаю. Никогда такого не видела.

— Тогда почему сказали про иной мир?

Нина указала на два отпечатка.

— Контур человека формируется вместе с телом. Его линии повторяют рост костей, расположение сосудов, старые травмы. Ваш основной рисунок именно такой. Второй наложен поверх, но ведёт себя не как искусственная вставка.

— А как?

— Как будто считает тело своим.

Варвара подошла ближе.

— Такое бывает при одержимости?

Михаил почувствовал, как напряглись плечи.

— Одержимость существует? — спросил он.

— В дешёвых романах, — ответила Нина. — Лекари называют так распад личности после эфирной травмы. Человек слышит голоса, забывает себя, иногда перенимает чужие привычки. Но отдельного контура у голосов нет.

— Значит, это не оно.

— Я этого не говорила. Мой прибор предназначен для печатных матриц. Он мог исказить изображение.

Объяснение выглядело разумным. Слишком разумным, чтобы остальные забыли первую фразу.

— Кто-нибудь ещё способен провести такую проверку? — спросил Михаил.

— В академии. На кафедре внутренних структур.

— Там сообщат надзору?

— Если обнаружат неизвестный человеческийной канцелярии.

— Тогда пока обойдёмся без академии.

— Удобно, — заметила Варвара.

Он повернулся к сестре.

— Хочешь, чтобы меня забрали на исследование?

— Я хочу знать, кто сидит в теле моего брата.

Прямой вопрос снова оказался страшнее угрозы.

Игнат стоял у двери, скрестив руки. Нина делала вид, что рассматривает повреждённую пластину. Елена Павловна молчала.

Михаил мог солгать. Сослаться на последствия травмы, провалы памяти и несовершенство прибора. Это отсрочило бы разговор, но не отменило его. Варвара уже видела слишком много.

— Я не знаю, — сказал он. — Помню себя. И одновременно помню вещи, которых в этом мире нет. Другой дом, другую работу, другой город.

— Какой город? — спросила Варвара.

— Российский.

— Североград?

— Нет. Государство называлось Россией.

Нина подняла голову.

— У нас существовало Росское княжество. Четыреста лет назад.

— Не оно.

— Как вас звали? — спросила Елена Павловна.

Михаил посмотрел на мать.

— Сергей Лавров.

Она побледнела, но не отступила.

— А мой сын?

— Не знаю. Когда я очнулся, его сердце не билось. Возможно, он уже умер. Возможно, мы каким-то образом соединились. Его память во мне. Его чувства тоже.

— Удобное объяснение, — повторила Варвара, но голос дрогнул.

— Ничего удобного в нём нет.

— Ты носишь его лицо. Называешь его мать своей. Собираешься распоряжаться его наследством.

— Варя, — остановила её Елена.

— Нет, мама. Мы должны понимать!

— Я понимаю достаточно.

Мать подошла к Михаилу.

— Он мог солгать и не сделал этого.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает, что сейчас он доверяет нам больше, чем мы ему.

Варвара резко отвернулась к окну.

Михаил не испытывал облегчения. Признание ничего не решило. Михаил Ярецкий не вернулся. Его семья получила незнакомца с обрывками родной памяти и лицом сына.

— Если хотите, я не стану претендовать на имущество, — сказал он.

Елена Павловна посмотрела на него почти сердито.

— И что ты сделаешь?

— Найду работу.

— Без документов, полного образования и здорового контура? В мире, которого не знаешь?

— Я инженер.

— Здесь ты семнадцатилетний дворянин, едва окончивший гимназию.

— Спасибо, это я уже заметил.

— Тогда не говори глупостей. До вчерашнего дня это было привилегией моего сына.

Варвара неожиданно рассмеялась. Коротко и сквозь слёзы.

Напряжение ослабло, но не исчезло.

Игнат откашлялся.

— Я правильно понял, молодой господин теперь немножко покойник и немножко иноземец?

— Очень приблизительно.

— Работу мою знаете?

— Не вашу. Похожую.

— Значит, разберёмся. У меня ученики и похуже случались.

Для Игната вопрос оказался закрыт. По крайней мере на ближайшее время.

Нина убрала стекло в футляр.

— Я ничего не слышала.

— Почему? — спросил Михаил.

— Потому что неизвестный контур в живом человеке стоит дороже всей типографии моего отца. А люди, готовые столько платить, редко оставляют свидетелей.

— Разумно.

— Кроме того, Александр Павлович однажды помог моей семье. Я вернула долг.

Она поднялась.

— Чертежи оставлю. Это копии его ранних работ. Там нет внутренних контуров, только стабилизаторы накопителей.

— Мне понадобится ваша помощь.

— Уже понадобилась. Прибор стоил двадцать восемь рублей.

— Запишите в долг мастерской.

— Мастерская закрыта и должна больше, чем стоит.

— Тогда в мой личный.

— Вы тоже должны больше, чем стоите.

— Начинаю замечать общую закономерность.

Нина впервые улыбнулась.

— Я подуманые дома. Между конными экипажами двигались паровые омнибусы. На перекрёстках горели эфирные фонари, хотя до вечера оставалось несколько часов.

Прохожие узнавали герб Ярецких на дверце коляски.

Некоторые снимали шляпы. Другие показывали пальцем.

— Уже знают? — спросил Михаил.

— О вашей смерти сообщили в утреннем выпуске, — сказала Елена Павловна. — О возвращении напечатают вечером.

— Надеюсь, без некролога.

— Некролог был приличный. Варвара сохранила.

У здания Дворянского собрания собралась толпа газетчиков.

— Михаил Александрович! Правда ли, что вы воскресли благодаря запретной технике?

— Госпожа Ярецкая! Вы намерены продать источник Верейскому?

— Молодой господин, убийство Левина связано с долгами вашей семьи?

Павел Тихонович прокладывал дорогу, но один худой репортёр поднырнул под его руку.