Наследник без искры

Глава 43. Право быть одному

Открытая дверь в Ротенбург оставалась перед Дуняшей, но шаг через неё больше не был простым спасением.

Варвара видела за порогом Эву, Елену Павловну, Марию и Лёшу. Они находились в нескольких метрах и одновременно в другом определении человека. Снаружи Дуняша могла дать показания, потребовать суда и вернуть имя. Внутри она не испытывала одиночества, потому что каждая её боль мгновенно становилась общей.

— Ты понимаешь, что Большинство будет принимать решения твоим голосом? — спросила Варвара.

— Уже принимает.

— И может сделать то, чего ты не хочешь.

— Я могу возразить.

— Оно назовёт возражение допустимым состоянием и всё равно сделает.

— Люди снаружи тоже не всегда слушали.

— Снаружи можно уйти.

Дуняша посмотрела на дверь.

— Куда?

В этом вопросе не было философии. До исчезновения девушка служила в доме, который находился под долгом. Её отец был убит. Собственное имя пришлось сменить. В Ротенбурге она жила среди версий, архивных граждан и беженцев из разрушенных линий, где каждую койку распределяли три комиссии. Выход из Большинства возвращал свободу и всю прежнюю неустроенность.

Сергей почувствовал стыд.

Они много раз произносили, что человек имеет право отказаться от сохранения, функции и чужой памяти. Но право быть отдельным требовало пищи, жилья, работы и места, где дверь можно закрыть. Без этого Большинство предлагало не только идеологию. Оно предлагало дом.

— В Липовом Ключе у тебя осталось место, — сказал Михаил.

Дуняша усмехнулась.

— Место горничной?

— Нет.

— Какое?

Он не смог ответить сразу.

Родовое имение находилось под взысканием. Мастерская могла уже принадлежать кредиторам. Сам Михаил юридически существовал под двумя фамилиями и ещё не доказал, что жив. Обещать Дуняше комнату в чужом доме означало повторить привычку машин: предложить рассчитанный результат, не имея права.

— Не знаю, — сказал он. — Но место горничной предлагать не буду.

— А если другой работы нет?

— Тогда обсудим оплату, срок и возможность уйти.

— Очень щедро.

— Нет.

— Хотя бы понимаете.

Дуняша посмотрела на Большинство. Триста пассажиров слышали разговор через неё, и каждый примерял предложение к собственной жизни.

Пожилой железнодорожник не хотел возвращаться в пустую комнату после смерти жены. Женщина с химическими ожогами до поезда работала на фабрике, где хозяин считал её руки расходным материалом. Подросток бежал из имперской провинции, в которой золотой контур уже погас, а новый князь объявил всех сирот государственной собственностью. Архивный гражданин ехал получать механическое тело и боялся, что Ротенбург откажет из-за нехватки ресурсов.

Большинство не придумало их одиночество.

Оно использовало настоящее.

— Выход должен вести не только обратно, — сказал Сергей. — Нужна возможность остаться здесь отдельным.

— Противоречие, — ответили громкоговорители. — Местная реальность не поддерживает независимые личности.

— Почему?

— Независимое состояние создаёт конфликт определения.

— Конфликт уже есть.

— Он включается в общее решение.

— Значит, поддерживает. Просто не признаёт.

На стенах вагона пошли серые волны.

Первый Сергей прежде выдавал собственную власть за причинность. Мир Большинства делал то же самое с языком. Слово «невозможно» скрывало не физический запрет, а нежелание архитектуры допустить действие, которое нельзя усреднить.

Зорич продолжал чертить буквы на стекле.

«К».

«И».

Потом добавил третью:

«Р».

— Кирилл, — сказал Михаил.

Инженер ударил пальцем ниже.

«КИР».

«ПИЧ».

— Кирпич? — спросил Егор.

Зорич кивнул.

— Отдельный элемент стены, — понял Сергей. — Мир говорит, что не может поддерживать личности, потому что построен без внутренних границ. Но дом может состоять из отдельных кирпичей.

Зорич наконец улыбнулся. Одновременно с ним улыбнулись все пассажиры, и выражение инженера утонуло в общей мимике.

— Нужны перегородки, — сказал Михаил.

— Физические? — спросила Варвара.

— Сначала смысловые. Место, где состояние одного не определяется всеми.

— Такое место называется комната, — сказала Дуняша.

— Или тело.

— Или имя, — добавил Егор.

Большинство ответило:

— Разделение увеличит стоимость существования. Потребуются отдельные объёмы материи, памяти и времени. Общий носитель эффективнее.

— Наследник без искры тоже считался неэффективным, — сказал Михаил.

Ему вдруг стало ясно, насколько глубоко эта оценка управляла его жизнью. Родовая система видела в нём пустой сосуд, потому что не могла прочитать отдельную искру. Молчанов считал тело удобным местом для Сергея. Семья скрывала Михаила под фамилией Ярецких, но проект продолжал искать Вяземского. В каждом случае человек оценивался по функции, которую мог вместить.

— Эффективность не определяет право на тело, — продолжил он.

— Декларация не создаёт ресурс.

— Создаст инженер.

Триста лиц повернулись к Зоричу.

Большинство мгновенно поняло угрозу и лишило его движения.

Палец инженера застыл на стекле.

— Нормализация технической функции, — объявили громкоговорители.

— Лев Ильич, — сказала Варвара. — Это законно?

— Закон не применяется к состояниям одного лица.

— Тогда не спрашиваю закон. Вы согласны?

Воронцов стоял неподвижно.

Общий голос ответил:

— Следственная функция согласна с необходимостью предотвращения ущерба общему носителю.

— Не функция.

— Иного субъекта нет.

— Есть. Человек, который выбрал имя Лев Ильич после отделения памяти трёх служебных носителей.

На лице следователя проступили три выражения.

Григорий Арсеньевич, первый носитель должности, считал порядок старше частной воли. Григорий Алексеевич, его преемник, верил, что функция может переживать человека. Лев Ильич научился у Ротенбурга обратному: закон начинается там, где мешает удобству власти.

— Я возражаю, — сказал он.

— Возражение включено, — ответило Большинство.

— Не разрешаю говорить от моего имени.

— Имя принадлежит следственной функции.

— Я выбрал его после отделения.

— Выбор совершён под влиянием общей памяти.

— Как любое человеческое решение.