Страница 38 из 109
Фигурка изображала ребёнка — маленькую девочку с чёрными волосами, застывшую в позе, будто она тянула руки к чему-то невидимому, к чему-то, что навсегда осталось вне досягаемости. Таких фигурок здесь было десятки, если не сотни — они торчали из земли повсюду, куда хватало взгляда, словно надгробия на кладбище, где хоронили не тела, а моменты вечной, неутолимой тоски.
— Так, — пробормотал я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Кажется, я понимаю, куда попал. Добро пожаловать в парк аттракционов для одной-единственной посетительницы.
Именно тогда я услышал это впервые — тонкий, почти неразличимый детский голос, зовущий откуда-то из глубины леса:
— Мама… мама, ты здесь?
Голос был полон такой безысходной, вечной тоски, что у меня самого перехватило дыхание. Не страх — что-то хуже. Уныние. Я вспомнил фотографию с чердака. Молодая женщина с чёрными волосами, держащая на руках младенца. «День рождения дорогой Анны». И сама Анна — маленькая девочка, потерявшая мать и запертая здесь, в этом чистилище, скитающаяся между чёрных деревьев в поисках того, чего давно не существует под боком с чудовищем или… Мне не нравилась теория, приходящая на ум.
Я двинулся на голос, но лес, казалось, намеренно путал направления — звук доносился то слева, то справа, то будто прямо из-под земли, отражаясь от невидимых поверхностей самым мучительным, издевательским образом. Через какое-то время я понял очевидную вещь: это не эхо и не акустический обман. Голос перемещался. Объект, издававшее его, металось по лесу хаотично, бесцельно, как испуганное животное, потерявшее ориентацию много лет назад и с тех пор так её и не нашедшее.
Я остановился у одного из чёрных стволов, чтобы перевести дыхание и хоть немного унять бешено колотящееся сердце, когда заметил на коре дерева нечто странное — глубокие борозды, будто кто-то яростно скрёб по стволу когтями, снова и снова, на одной и той же высоте, пока древесина не превратилась в кровоточащее месиво чёрных щепок.
Я провёл пальцами по одной из царапин, и магическое зрение тут же выхватило образ — короткий, рваный, будто вспышка чужой памяти, застрявшая в самой ткани этого места.
Маленькая девочка, лет семи, бежит между деревьями, зовя мать. Останавливается у ствола, царапает кору ногтями до крови, потому что где-то там, за корой, ей чудится тень знакомой фигуры. Тень исчезает. Девочка плачет, оседая на землю, обхватывая колени руками.
Видение оборвалось так же резко, как и началось, оставив меня стоять на подгибающихся ногах, с колотящимся сердцем и абсолютно ясным пониманием того, с чем я имею дело.
— Твою ж мать, — выдохнул я, и тут же поморщился от собственной формулировки. — В прямом смысле, получается.
Логика начала складываться, как паззл из кусков, которые я собирал ещё на чердаке, сам того не осознавая. Пентаграмма. Ритуал. Оловянная фигурка рядом с фотографией матери — не игрушка, не памятная безделушка, а якорь, вместилище, к которому призрак, пожелавший бессмертия ценой чужой души, привязал себя намертво. Он не убил Анну — он поселился в ней, извратил её маленькое тело в нечто чудовищное, кормясь её горем, её вечным, бесконечным поиском матери, которую она никогда больше не увидит.
— Урод! — сквозь зубы проговорил я.
Чистилище для душ, которое сама Анна создала в своих ночных кошмарах — или в которое её загнали обманом, — оказалось идеальной тюрьмой и идеальной кормушкой одновременно. Место, где детское горе никогда не иссякает, где отчаяние возобновляется с каждым новым циклом бесплодных поисков, питая нечто древнее и прожорливое, притаившееся глубоко под тонкой оболочкой человеческого сознания девочки.
— Ну и дичь, — прошептал я, качая головой. — Мало того, что тебе пришлось пережить в детстве, так ещё и превратили в вечную батарейку для какой-то потусторонней мрази. Не переживай, Анна, я это дело исправлю. Просто дай мне немного времени и… ну, скажем, чуда.
Лес начал редеть примерно через полчаса блуждания — деревья расступились, открывая поляну, в центре которой зияла яма, полная тлеющих углей без единого языка пламени. Огонь без огня, тепло без света — очередная нелепица этого места, которая, впрочем, идеально подходила под план, начавший складываться у меня в голове, пока я разглядывал восковые фигурки у подножия деревьев.
Я остановился на краю поляны, укрывшись за одним из чёрных стволов, и принялся обдумывать ситуацию с холодной, почти клинической расчётливостью, которая всегда включалась во мне в самые критические моменты — видимо, единственная польза от пяти лет постоянных экстремальных ситуаций.
Итак. У меня есть существо, представляющее собой симбиоз испуганного детского сознания и паразитического призрака, использующего это сознание как топливо. У меня есть якорь — оловянная фигурка, привязывающая призрака к телу девочки. И у меня есть яма с тлеющими, но не угасшими углями — место, которое в этом извращённом мирке явно играло роль своеобразного очага, алтаря или, возможно, просто единственного источника тепла и света на всё чистилище.
Логика подсказывала простую вещь: если этот мир построен на принципах горя и вечного повторения, то и разрушить его нужно через прямое противопоставление — сжечь якорь там, где огонь ещё сохранил хоть каплю своей изначальной, разрушительной природы.
Оставалась одна проблема: как заставить тварь, представляющую собой доведённое до предела материнское инстинкта существо, добровольно подойти достаточно близко к яме, чтобы я успел бросить туда фигурку и не получить при этом четыре ряда зубов в собственное горло.
Я присел на корточки, вслушиваясь в тишину, и в этот момент детский голос раздался снова — на этот раз намного ближе, буквально в паре десятков метров, за краем поляны.
— Мама… ты здесь? Пожалуйста, отзовись…
Я выглянул из-за ствола и увидел её.
Тварь — Анна — сидела на корточках у самого края поляны, метрах в тридцати от ямы, раскачиваясь взад-вперёд, обхватив себя длинными, покрытыми чёрной шерстью руками. Красные глаза смотрели в пустоту перед собой, а из горла вырывался тот самый детский голос, зовущий мать, — совершенно не вяжущийся с чудовищным телом, из которого он исходил.