Страница 60 из 121
Не потому, что поверил окончательно.
А потому, что люди, способные на предательство, редко предлагают такой прямой итог.
Редко — но не никогда, напомнил я себе.
И всё же Бранна я мысленно отодвинул чуть дальше от первого круга.
III
Лира была подозрением другого рода.
Не прямым, а тревожным.
Лира вообще плохо укладывалась в простые категории. Слишком умная, слишком наблюдательная, слишком редко говорящая всё, что думает, и слишком часто оказывающаяся рядом с тем, что позже становилось важным. Она знала маршруты. Умела двигаться тихо. Понимала, что ценнее золота иногда бывает информация. И, что хуже всего, у неё были собственные дела, не всегда совпадавшие с моими.
Я нашёл её в архивной комнате, где она сидела за столом и листала старую книгу так, будто знала, что я войду.
— Ты идёшь с тем лицом, с каким люди обычно требуют правду или признание, — сказала она, не поднимая глаз.
— Иногда я сам не различаю, чего именно требую.
— На этот раз?
— На этот раз — объяснений.
Она подняла на меня спокойный взгляд.
— Прекрасно. Это уже лучше, чем обвинения.
— Не торопись.
Я рассказал о диверсии, о знаке на стене и о том, что кто-то явно ориентируется внутри слишком уверенно.
Она выслушала, не перебивая.
— И ты подозреваешь меня, — заключила она.
— Я рассматриваю всех, кто умеет ходить тихо, думать быстро и не обязан докладывать мне каждый свой шаг.
— Лестное описание.
— Оно не задумывалось лестным.
Лира закрыла книгу.
— Хорошо. Давай проще. Я не работаю на Седрика Вальда. Я не в восторге от компаний, которые называют грабёж структурой, а шантаж — договорной защитой. И да, я бы могла пройти по нижним уровням незаметнее большинства. Но если бы мне понадобилась карта, маршрут или доступ, я бы не стала уродовать ловушки. Я бы забрала то, что нужно, и ушла, не устраивая спектакля.
— То есть ты признаёшь, что могла бы?
— Я признаю, что в отличие от многих здесь способна отличить диверсию от шума.
Это, в общем, тоже звучало логично.
— Где ты была ночью?
— На северной галерее. Потом в архиве. Потом у себя. Мара видела меня. Йорген тоже, если ему сейчас можно доверять как свидетелю.
— Вот как раз о доверии к Йоргену я думаю отдельно.
Она чуть склонила голову.
— И правильно.
— Что это значит?
— Это значит, Герхард, что отсутствие памяти иногда опаснее злого умысла. Человек, который не помнит, на чьей он стороне был раньше, может не заметить, в какой момент начинает снова служить старому приказу.
Мне не понравилось, как она это сказала.
Не как предположение.
Как предостережение.
IV
Один из героев тоже был слишком удобным подозреваемым.
Из тех, кто приходит с рекомендательным письмом, хорошим снаряжением, немного избыточной уверенностью и странным количеством вопросов о нижних секциях. У нас за последние дни таких было несколько, но один выделялся.
Сир Эдрен Даль.
Не сир, разумеется, по закону, а «сир» по манере представляться. Аккуратный, вежливый, опытный, с хорошей осанкой, ещё лучшими сапогами и привычкой слушать ответы внимательнее, чем полагается человеку, который якобы просто выбирает маршрут. Он дважды ходил по среднему уровню, один раз пытался записаться на глубинный, не прошёл по нашим критериям допуска, не обиделся — что уже было подозрительно — и остался поблизости «на несколько дней».
Я нашёл его во дворе, где он чистил клинок так старательно, будто собирался не резать, а убеждать металл в своей благонадёжности.
— Господин управляющий, — сказал он. — Чем обязан?
— Любопытством.
— Опасное чувство в вашем ремесле.
— И прибыльное, если вовремя ограничивать чужое.
Он улыбнулся.
Очень умеренно.
Кажется, этот тип мне не нравился уже просто за сходство стиля с Седриком, хотя выглядел он куда более пригодным для реальной схватки.
— Вы давно в округе? — спросил я.
— Несколько недель.
— И всё ещё не ушли к соседям, где дешевле.
— У соседей слишком много обещают. У вас — слишком много скрывают. Это делает выбор интереснее.
Я сел на бочку напротив.
— Где вы были ночью, сир Эдрен?
— Гулял.
— По где?
— По верхнему двору. Потом спал.
— Кто-нибудь видел?
— Возможно. Я не собирал свидетельские показания на случай будущего допроса.
— Зря.
Он убрал клинок в ножны.
— Я под подозрением?
— Сегодня все под подозрением.
— Даже вы?
— Особенно я.
Это его, кажется, позабавило.
— Тогда позвольте совет, — сказал он. — Когда кто-то оставляет на месте диверсии слишком явный знак, он либо невероятно глуп, либо хочет, чтобы вы смотрели не туда.
— А вы из тех, кто любит давать советы бесплатно?
— Только те, которые потом вспоминают с пользой.
Слишком гладкий. Слишком собранный. Но прямых улик против него у меня не было.
Пока.
V
Хуже всего был Йорген.
Потому что подозревать скелета, который уже один раз воевал неизвестно за кого, частично теряет память, периодически вспоминает старые военные механизмы раньше, чем мы успеваем их понять, и при этом сам не всегда знает, что именно в нём проснётся в следующий момент, — это не паранойя. Это здравый смысл, доведённый до мрачной логики.
Я нашёл его у старого рубежа.
Он стоял, положив ладонь на камень, словно пытался услышать через него то, что давно замолчало.
— Ты тоже пришёл спросить, не предаю ли я тебя по привычке? — спросил он, не оборачиваясь.
— Плохо, что ты угадал.
— Я долго служил рядом с людьми. Учишься распознавать шаги, когда за спиной сомнение.
Я подошёл ближе.
— Йорген. Мне нужен честный ответ.
— Тогда задавай честный вопрос.
— Ты мог это сделать и не помнить?
Он медленно повернул ко мне череп.
Пустые глазницы иногда смотрели страшнее живых глаз, именно потому, что в них нечему было лгать привычным человеческим способом.
— Да, — сказал он.
Я не ожидал, что он ответит так сразу.
— Да? — переспросил я.
— Да. Если во мне осталось что-то от старых команд, от старой службы, от старых путей… если есть места, где память идёт впереди воли… тогда теоретически я мог выйти ночью, пройти туда, где когда-то был нужен, что-то сделать и вернуться, не удержав этого в сознании.
— И ты говоришь это так спокойно?