Страница 59 из 121
Глава 18
После знака на стене спать стало бессмысленно.
Не потому, что я боялся нового нападения именно ночью. Наоборот: люди, работающие аккуратно, редко повторяют ход сразу. Но мысль о том, что кто-то уже был внутри, ходил по нашим коридорам, трогал наши механизмы и уходил достаточно уверенно, чтобы оставить после себя эмблему компании, действовала хуже бессонницы. С бессонницей можно спорить. С фактом чужого присутствия — нет.
Утром я приказал закрыть глубинный маршрут до полной проверки.
Это вызвало недовольство.
Опытные герои, заплатившие за право рисковать дорого и избирательно, обычно тяжело переносят новости о том, что их временно не пустят на особо опасную прогулку ради их же безопасности. Им кажется, будто у них отнимают не услугу, а право на собственную драму. Один особенно громкий тип в синем плаще объявил, что настоящий ветеран не нуждается в избыточной опеке.
Мара предложила ему доказать это на улице, без возврата предоплаты.
Он предпочёл проявить благоразумие.
Я же занялся тем, что всегда ненавидел сильнее всего: внутренним расследованием.
Подозревать врага снаружи неприятно.
Подозревать своих — хуже.
Потому что если диверсия совершена не случайным лазутчиком, а с помощью человека, который знает ритм подземелья, то все наши стены внезапно становятся тоньше.
Первый круг подозрений выстроился быстро, почти слишком быстро, а значит — был опасен. Когда человеку нужен виноватый, он охотно хватает тех, кто уже чем-то неудобен.
Таких у нас хватало.
I
Гоблины были очевидным вариантом.
Не все, разумеется. Но часть мелкой серо-зелёной братии, которую мы в последние месяцы терпели, подкармливали, временами нанимали на грязную работу, а временами гоняли с такой решимостью, какая помогает сохранять хрупкий баланс между «местной экосистемой» и «мелким организованным бедствием», давно смотрела на нас без любви.
Особенно после того, как новые маршруты отрезали им несколько привычных лазов.
Главным переговорщиком с этой публикой у нас был Тирк — гоблин с умными глазами, двумя слишком хорошими зубами и манерой говорить так, будто каждая фраза может оказаться сделкой. Я нашёл его у боковой кухни, где он торговался с поварёнком за кости, старую ткань и право унести куда-то половину испорченной корзины с репой.
— Тирк, — сказал я.
— Хозяин-Герхард, — ответил он, сразу насторожившись. — Лицо у тебя как у человека, который пришёл не покупать.
— Удивительно точное наблюдение.
Он оскалился. Не дружелюбно. Но и не враждебно. Скорее как тот, кто признаёт хорошее начало опасного разговора.
— Кто-то портил ловушки, — сказал я. — На нашем глубинном маршруте.
Тирк моргнул.
— И ты пришёл спросить гоблинов, потому что если что-то испорчено, все думают на гоблинов.
— Я пришёл спросить гоблинов, потому что гоблины знают, кто где ползает, даже если сами не ползают.
Он почесал ухо.
— Это уже уважительнее.
— Не привыкай.
Тирк пожал плечами.
— Мы не трогали твои ловушки. Нам от них вред, да. Но если маршрут закрывают, то и крошек меньше, шума меньше, мёртвых дураков меньше, металла меньше. Невыгодно.
Это было разумно.
Я не любил, когда подозреваемые сразу говорят разумные вещи.
— Кто тогда?
— Кто-то не наш. Пахло мылом.
— Что?
— Мылом, маслом и бумагой. Не подземельем. Не гоблином. Не героем после трёх дней пути. Кто-то чистый. Осторожный. Приходил снизу, не сверху.
Это заставило меня замолчать.
— Снизу — откуда?
Тирк показал кривым пальцем в сторону западных уровней.
— Вода-ход. Старый мокрый путь. Там, где раньше текло больше.
Я прищурился.
— Почему сразу не сказал?
Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.
— Потому что ты не спрашивал вежливо.
Я ушёл, прежде чем решил, что дипломатия с гоблинами заслуживает отдельной трагедии.
II
Бранн тоже попадал под подозрение.
И мне это не нравилось.
Не потому, что он был выше подозрений. Таких людей вообще не существует. А потому, что если начать подозревать Бранна всерьёз, придётся признать, что любой человек рядом со мной может в какой-то момент продать это место, особенно если ему предложат достаточно золота, железа или покоя.
Мотив у него был, по крайней мере на бумаге.
Он недавно собирался уйти. Он знал механизмы лучше большинства. Он мог испортить ловушки так, чтобы выглядело как внешняя диверсия. А его имя на стене в бывшей камере только добавляло неприятной тени: если прошлое подземелья как-то связано с ним, то я ещё меньше понимал, сколько в нём скрытых трещин.
Я нашёл его в новой мастерской.
Он уже обживал её так, как умеют только люди дела: ещё вчера пустая комната сегодня выглядела местом, где железо подчиняется чужой воле. На стенах висели инструменты, на столе лежали разобранные пружины, в углу стояли заготовки, а соседнее помещение под оружие постепенно превращалось в нечто пугающе упорядоченное.
— Если ты пришёл спросить, когда будет готова новая страховка на нижний рычаг, то к вечеру, — сказал Бранн, не оборачиваясь.
— Я пришёл спросить, не саботируешь ли ты моё подземелье.
Он медленно повернулся.
Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, день действительно дрянной.
— Мне не нравится задавать этот вопрос.
— А мне — слышать.
— Но ты понимаешь, почему я его задаю.
Он вытер руки о тряпку.
— Понимаю. Я знаю ловушки. Я недавно почти ушёл. И если бы захотел тебе навредить, сделал бы это не хуже любого чужого шпиона.
— Именно.
— Тогда слушай внимательно. Если бы я решил вредить, ты бы не нашёл знак на стене. Ты бы нашёл труп, развалившийся механизм и полдня думал, что виновата старость железа.
Это был очень бранновский ответ. Неприятный. И, к сожалению, убедительный.
— Где ты был ночью? — спросил я.
— Здесь. До позднего часа. Потом спал как убитый. Это, уверен, кто-то подтвердит, потому что храплю я честно и без заговора.
— Кто-нибудь видел тебя после полуночи?
— Нет. Потому что приличные люди после полуночи спят.
— У нас таких мало.
— Тоже верно.
Он подошёл ближе.
— Герхард, если ты подозреваешь меня — проверяй. Но проверяй до конца, а не взглядом. И если найдёшь хоть один след, что я продал это место корпоратам, можешь сразу бить молотом, чтобы не тратить время на разговоры.
Я кивнул.