Страница 32 из 121
Глава 10
После обвала главного входа я спал удивительно хорошо.
Не потому, что всё шло удачно. Скорее наоборот: когда бедствие достигает определённого уровня, разум перестаёт пытаться обогнать его мыслями и просто отключается из чувства самосохранения. На войне я видел такое не раз. После длинного отступления, после ночного штурма, после переправы под дождём человек садится у колеса телеги, прислоняется к мешку с зерном и засыпает так крепко, будто мир снаружи — чья-то чужая обязанность.
Утром мир, разумеется, никуда не делся.
Главный вход всё ещё был наполовину завален. В пыли виднелись следы вчерашней спешки, обломки камня, перекошенная подпорка и Бранн, который с самого рассвета стоял перед осыпавшейся аркой с выражением человека, чьего давнего врага наконец-то удалось уличить в плохом поведении.
— Я говорил, — произнёс он, когда увидел меня.
— Что именно?
— Что ей не нравится слово «после».
Это была, к сожалению, справедливая реплика.
Мы уже успели расчистить узкий проход для работников, поставить временное ограждение и натянуть верёвку с табличкой «Осторожно. Ремонт и возможное дальнейшее разочарование». Формулировка принадлежала Добрy. Я не одобрил её официально, но и снимать не стал: она хотя бы не обещала посетителям того, чего у нас не было.
Хуже всего оказалось то, что обвал очень ясно показал предел наших возможностей. Да, мы могли подпереть арку, расчистить мусор, пустить воздух по шахтам и заставить одну ловушку работать как следует. Но при этом любое старое решение подземелья всё ещё могло в любую минуту обрушиться на голову — в буквальном смысле. А чтобы пережить повторную проверку, мало было просто латать трещины. Нужна была система. Наблюдение. Предупреждение. Время на реакцию.
И вот именно тогда выяснилось, что самые полезные сотрудники этого хозяйства — крысы.
Я давно заметил, что они ведут себя не как обычная мелкая живность. Слишком организованно. Слишком быстро. Слишком вовремя. Если в коридоре появлялся новый запах, крысы узнавали о нём раньше кухни. Если на складе кто-то открывал ящик, через десять минут хотя бы одна серая морда уже сидела поблизости и делала выводы. Если в дальней стене начинала осыпаться штукатурка, крысы исчезали оттуда за час до того, как это замечал любой работник с глазами и обязанностями.
Но по-настоящему я понял это только на третий день после обвала.
Мы с Марой и Фиской осматривали узкий боковой лаз, которым теперь временно пользовались вместо главного входа. Ход был старый, низкий, пах сыростью, корнями и той старой каменной пылью, которая въедается в одежду так прочно, будто тоже хочет числиться в штате. Нужно было решить, можно ли расширить его для будущих посетителей или хотя бы использовать как запасной путь. Я стоял на корточках у стены и слушал, как вода где-то внутри кладки медленно ищет себе дорогу, когда одна из крыс — номер четыре, если верить Фиске, хотя лично я давно подозревал, что все они куда лучше знают имена друг друга, чем мы их номера, — выскочила из щели, пискнула, замерла и стукнула передней лапой по камню.
Из глубины стены ей тут же ответили.
Не просто писком. Я бы не обратил внимания, если бы дело было только в обычных крысинных звуках. Но это было похоже на короткий импульс — не громче обычного шороха, но с каким-то странным, почти звенящим оттенком, как если бы кто-то очень тихо ударил ногтем по стеклу. Номер четыре вздрогнула, коротко пискнула снова, и через несколько секунд с другого конца коридора, метрах в двадцати от нас, высунулась ещё одна крыса.
Она посмотрела прямо на первую.
Потом развернулась и исчезла.
— Что это было? — спросил я.
Мара пожала плечами.
— Они так иногда делают.
— Что значит «так»?
— Передают.
— Что именно?
— Ну… простые вещи.
Она сказала это с таким спокойствием, будто речь шла о том, что вода мокрая, а орки не любят бесполезных разговоров.
Я выпрямился.
— Простые вещи — это какие?
— Опасность. Еду. Чужих. Путь свободен. Путь не свободен. Иногда ещё «не лезь туда, там идиоты».
Фиска, листавший записи даже в таком проходе, поднял голову.
— Последний сигнал у них особенно отработан.
Я посмотрел сначала на него, потом на Мару.
— И вы говорите об этом так, будто это обычное дело.
— Для них — да, — ответила она. — У крыс свои тропы, свои знаки, свои привычки. Иногда с магией. Небольшой. Почти бытовой.
— Магией?
— Очень слабой, — уточнил Фиска. — Инстинктивной. Родовой. Что-то вроде естественной передачи ощущений на короткое расстояние.
— Почему мне никто раньше не сказал, что наши крысы умеют обмениваться магическими сигналами?
— Вы были заняты подземельем, долгами, инспекцией, пожаром и обвалом, — заметил Фиска. — Мне казалось, на этом фоне новость о частично организованной крысиной сети не выглядит первоочередной.
Я открыл рот, потом закрыл.
Справедливо, но всё равно возмутительно.
— Покажите ещё, — сказал я.
Мара присела на корточки и щёлкнула языком. Из тени тут же появилась крыса номер семь — маленькая, шустрая, с надорванным ухом и выражением хитрой обиды на морде. Мара что-то тихо свистнула. Семёрка уставилась на неё, потом убежала в сторону склада. Через несколько ударов сердца оттуда донёсся тот же странный тонкий звук. Почти сразу в дальнем коридоре, где работал Бранн, кто-то громко рявкнул:
— Кто опять трогал мои скобы?!
И вслед за этим оттуда выскочила ещё одна крыса, промчалась мимо нас и исчезла в соседней трещине.
— Что ты ей сказала? — спросил я.
— Чтобы передала: «Бранн злой».
— И это сработало?
Мара кивнула.
— Они любят понятные сообщения.
Фиска кашлянул.
— Технически это не полноценная речь. Скорее набор меток. Направление, срочность, простое значение.
— Этого достаточно, — сказал я.
Военный опыт иногда приходит не как память о битве, а как мгновенное узнавание полезного инструмента. У тебя может не быть хорошей кавалерии, дорогих сигнальных флагов или быстрого гонца. Но если есть способ раньше узнать, что по дороге движется чужой отряд, — значит, у тебя уже половина преимущества.
Я медленно оглядел стены подземелья, щели, трещины, узкие лазейки, все те пути, где крысы ходили так же свободно, как мы — по коридорам.
— Мы можем использовать их для наблюдения? — спросил я.
Мара сразу поняла, к чему я клоню.
— За дорогой?