Страница 20 из 121
Последняя мысль пришла ко мне не как озарение, а как опыт. В армии тишина перед приездом проверяющего наступала особенная: разговоры делались короче, виноватые лица — честнее, а те, кто вчера клялся, что всё под контролем, внезапно вспоминали о срочных делах на другом конце лагеря. Здесь тишина была другой, подземельной. Она ползла по коридорам не сверху вниз, а из входа вглубь, словно прохлада перед дождём. Даже цепи у стен перестали звякать без причины, а крысы-разведчики, обычно шнырявшие по щелям с деловитостью мелких контрабандистов, вдруг попрятались и наблюдали уже не изнутри стен, а как будто сквозь них.
Я в это время пытался понять, можно ли считать официальным напоминанием о долге то серое дымное недоразумение, которое утром вылетело из сундука и трижды потребовало вернуть обязательства, пеню и, кажется, уважение к старым печатям. Фиска настаивал, что пока не будет полного изучения документов, паниковать рано. По тону его голоса было понятно: сам он начал паниковать ещё на слове «печать», но как профессионал считал необходимым соблюдать правильную последовательность.
Мы сидели в бывшем кабинете управляющего.
На столе лежали бумаги из сундука: свитки, ведомости, долговые акты, письма, расписки, какие-то книги, прошитые шнурами, и один очень тонкий, очень старый лист, на котором ровным и безжалостным почерком было выведено, что дом Кессель обязуется выплатить некую сумму по соглашению с «нижним владельцем» в обмен на предоставление исключительного права пользования подземным объектом. Подпись была неразборчивой. Печать — чёрной. Само выражение «нижний владелец» мне не нравилось уже тем, что не предполагало ничего хорошего.
Фиска раскладывал бумаги стопками.
Одна стопка называлась «налоги».
Вторая — «спорные обязательства».
Третья — «опасно читать без свидетелей».
Четвёртая была помечена так: «возможно, проклято, но красиво написано».
— Я хочу понять, — сказал я, потирая переносицу, — это всё вообще можно выплатить?
— Теоретически — да, — ответил Фиска.
— А практически?
— Практически для этого нужно либо много денег, либо чудо, либо чрезвычайно глупый родственник с наследством.
— У меня нет ни первого, ни второго, ни третьего.
— Тогда будем работать с тем, что имеется.
— И что у нас имеется?
Фиска посмотрел в книгу, потом на стол, потом в сторону двери, будто там могла внезапно появиться дополнительная статья доходов.
— У нас есть подземелье, персонал, крысы, несколько неисправных ловушек, один маленький дракон, право хозяйственного пользования и право быть обязанными.
— Последнее я уже заметил.
Фиска кивнул. Для него обязанность, по-видимому, была не трагедией, а климатом.
В этот момент снаружи донёсся звон.
Не колокол, потому что язык у колокола давно исчез, и не удар металла о металл. Скорее короткий, сухой, уверенный звук хорошего дорожного молоточка по камню. Затем раздалось фырканье лошади, чей-то голос, и почти сразу за этим — такой отчётливый кашель, каким люди обычно обозначают не слабость здоровья, а присутствие должности.
Фиска замер.
— Это кто-то официальный, — сказал он.
— Почему ты так решил?
— Потому что никто неофициальный не кашляет с таким чувством превосходства.
Мы вышли к входу.
Во дворе перед аркой стояла лёгкая дорожная повозка. Не роскошная, но добротная, из тех, что создаются для людей, уверенных в праве приезжать туда, где их не ждут. На борту был нарисован знак Гильдии героев: меч, положенный на раскрытую книгу, а над ними — маленькая корона, подчёркивавшая, что бумага здесь не менее опасна, чем сталь.
Лошадь при повозке была серая, коротконогая, с терпеливой мордой существа, давно примирившегося с тем, что возит только чиновников и потому часто стоит рядом с неприятностями.
Из повозки выбирался господин.
— Вот зараза… — только и вырвалось у меня