Страница 116 из 121
Глава 35
Восстановление шло медленно, и, пожалуй, именно тогда между нами всеми окончательно произошло что-то, чему я до сих пор не могу подобрать удобного, безопасного названия. Мы и раньше были связаны общей бедой, работой, вынужденными союзами и постоянной борьбой за то, чтобы подземелье не сожрало само себя изнутри. Но после обвала, после Короля Пепла, после Йоргена всё это стало другим. Бранн теперь ворчал не просто как недовольный дварф, а как человек, которому слишком страшно ещё раз не успеть за тем, кого он считает своим, и потому он ярится на каждую кривую скобу, как на личное оскорбление судьбы. Я однажды застал его у восстановленного воротного узла, когда он вбивал новую металлическую пластину в косяк с таким видом, будто от этого зависит не дверь, а его собственная возможность спать.
— Ты собираешься прибить сюда весь арсенал? — спросил я.
Он не обернулся.
— Нет. Только всё, что не успел прибить в прошлый раз.
— Бранн...
Он резко повернул голову.
— Не начинай.
— Я вообще ещё ничего не сказал.
— Вот именно. Я уже знаю этот тон.
Я помолчал, потом подошёл ближе.
— Ты спас нас у ворот.
Он фыркнул.
— А Йоргена — нет.
Эти слова прозвучали так глухо, что я почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— Ты вернулся за ним.
— И что? — зло бросил Бранн. — Много пользы. Вернулся, посмотрел, как он идёт умирать правильно и с этим своим спокойным лицом, которого у него, между прочим, вообще не должно было быть! Прекрасное утешение.
Я опёрся плечом о стену и некоторое время молчал.
— Он знал, что ты вернёшься, — сказал я наконец.
Бранн сжал рукоять молота.
— Да знаю я! Вот что бесит больше всего.
Он ударил по пластине так, что искры брызнули в сторону.
— Он же специально посмотрел на меня так... будто всё уже решил, а мне остаётся только быть свидетелем. Ненавижу это.
— Я тоже, — признался я тихо.
На этот раз Бранн ничего не ответил. Только ещё раз ударил по металлу, уже точнее, спокойнее, и мне показалось, что в этом звоне есть всё, чего мы оба не умеем говорить.
Лира работала не меньше, но по-другому. Её усталость была тише и потому опаснее. Она почти не жаловалась, но становилась всё резче, если кто-то мешал, и временами я ловил в её взгляде ту особую пустоту, которая бывает у людей, однажды слишком близко заглянувших в собственные пределы. Я пришёл к ней в лабораторию, когда она сортировала уцелевшие ампулы, и остановился в дверях, увидев, как у неё дрожат пальцы.
— Ты когда в последний раз спала? — спросил я.
Не поднимая головы, она ответила:
— Если скажу правду, ты начнёшь вести себя как заботливый начальник, а это всегда подозрительно.
— Лира.
Она всё-таки взглянула на меня и устало усмехнулась.
— Хорошо. Немного. Не достаточно. Но не из-за тебя. Из-за того, что мне всё ещё снится, как руны трещат под рукой, а я думаю, успею ли удержать их ещё на полминуты.
Я подошёл ближе.
— Ты удержала.
— Да, — сказала она. — И именно это хуже всего.
Я нахмурился.
— Что?
Она поставила ампулу на стол слишком осторожно, как будто та была не стеклянной, а состояла из её собственных нервов.
— Понимаешь, когда расчёт не сходится, это страшно. Но понятно. А когда он сходится на грани и ты видишь, что твоя смесь, которую в мирное время стоило бы немедленно закопать и забыть, действительно держит древнюю магическую конструкцию, пока рядом рушится подземелье... после этого уже труднее притворяться, что ты просто занимаешься наукой.
Я не сразу нашёл, что ответить.
— И что ты теперь занимаешься?
Лира посмотрела на меня долго, устало и прямо.
— Ответственностью. К сожалению.
— Сочувствую, — сказал я.
Она вдруг тихо рассмеялась.
— Ты всем сочувствуешь именно так, будто оформляешь дополнительную нагрузку.
— Это мой управленческий стиль.
— Ужасный стиль.
— Но эффективный.
— Вот что в тебе особенно раздражает.
С Марой всё было ещё сложнее, потому что Мара, в отличие от остальных, слишком хорошо умела прятать усталость за привычной резкостью. Она всё чаще задерживалась в штабе, хотя могла бы давно уйти спать или в обход, и я делал вид, будто не замечаю, как сама уже неосознанно выбирает стул поближе к моему столу, а не к двери. Однажды ночью, когда мы вдвоём проверяли обновлённые схемы постов, она вдруг спросила:
— Ты вообще собираешься когда-нибудь признать, что почти сдох внизу?
Я поднял голову от карты.
— Очень ласковое начало разговора.
— Отвечай.
— Собираюсь. Когда закончится поток отчётов.
Она скривилась.
— Ты невозможен.
— Мне так уже говорили.
— Я серьёзно, Герхард.
Я отложил перо.
— Я тоже. Да, я почти там остался. Да, мне было страшно. Да, если бы не Йорген...
Имя повисло между нами тяжело и открыто. Впервые за долгое время никто из нас не отвернулся от него.
Мара медленно выдохнула.
— Я до сих пор злюсь, что ты пошёл вниз.
— А я до сих пор злюсь, что ты не послушалась бы, даже если бы я приказал остаться наверху.
— Конечно, не послушалась бы.
— Вот и видишь. Мы оба ужасны.
Она невесело усмехнулась.
— Это, наверное, и держит эту дыру в камне.
— Очень обнадёживающая философия.
— Зато честная.
Потом она вдруг стала серьёзной.
— Я тогда правда думала, что не вытащу тебя.
Я ничего не сказал сразу, потому что в голосе у неё было нечто такое, к чему я всё ещё не умел прикасаться без внутренней неловкости.
— Но вытащила, — сказал я наконец.
— Да, — тихо ответила она. — И лучше бы тебе не заставлять меня делать это слишком часто.
Фиска, как и положено, переживал всё через порядок. Он завёл новую полку с надписью «послеапокалиптические долги», начал вводить отдельные ведомости на восстановление, ругался на каждую потерянную бочку так, будто речь шла о прямом покушении на цивилизацию, и, видимо, именно в этом находил свой способ удерживаться в равновесии. Когда я однажды спросил, как он вообще себя чувствует, он даже не поднял глаз от реестра.
— Зависит от того, как именно ты хочешь это учитывать, — ответил он.
— Как человек.
— Отвратительно. Как бухгалтер — бодро.
— Очень тревожное разделение.
— А у нас теперь всё тревожное.
Я сел напротив него.
— Ты понимаешь, что без тебя мы бы не только не выжили, но ещё и официально были бы виноваты?
Он поморщился.