Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 113 из 121

И в этом взгляде было столько тихой благодарности, что мне захотелось разбить о стену весь этот зал за одно только существование такой секунды.

— Ты вернулся за мной, — сказал он.

— Конечно, вернулся, ты костлявая скотина! — заорал Бранн, и голос его сорвался на что-то почти дикое. — Ты думал, я дам тебе красиво умереть без свидетелей? Совсем рехнулся?!

Йорген сделал шаг к центральному кругу.

Король Пепла двинулся вместе с ним, как тень, которая наконец нашла родной силуэт.

— Бранн, — сказал Йорген мягко. — Отойди.

— Пошёл к чёрту!

— Я уже почти там.

Это была ужасная шутка. И именно потому у меня вдруг сжалось горло.

Бранн рванулся к нему, но в этот миг свод снова треснул, и между ними рухнул кусок арки, отшвырнув дварфа в сторону. Йорген даже не обернулся. Он шёл к клину, к центральному пазу, к той точке, где механизм ждал не силы, а завершения.

Я понял раньше, чем успел подумать.

— Йорген, нет!

Он остановился рядом со мной.

На мгновение. Всего на одно.

— Прости, командир, — сказал он. — На этот раз я всё-таки должен вернуться.

И прежде чем я успел схватить его, он сам вложил руку — древнюю, горящую, исписанную рунами кость — в паз замыкающего узла.

Мир взорвался светом.

Не огнём. Не магией. Памятью.

Я увидел не глазами, а всем, чем ещё оставался жив: войну, которую не пережил; солдат, замыкающих круг; дверь, захлопывающуюся на тех, кто ещё бился; молодого Йоргена, выходящего наружу с чужой смертью в груди; ложь, сказанную дрожащим голосом; века молчания; вторую смерть; подземелье; нас; все те тихие, упрямые выборы, из которых и складывается человек, даже если от человека у него давно остались только кости и верность.

Король Пепла закричал.

На этот раз по-настоящему.

И Йорген вместе с ним.

Но в крике Йоргена не было ужаса. Только усилие. Последнее. Такое, на котором гнут не металл и не камень — собственную вину, пока она не треснет вместе с миром.

Я не помню, как рухнул на колени. Не помню, как Бранн что-то орал с другой стороны завала. Не помню, как Лира сверху держала руны из последних сил. Помню только одно:

Йорген, уже почти залитый светом, повернул ко мне голову и сказал совсем тихо, будто мы снова стояли на обычном посту, а не в сердце катастрофы:

— Держи подземелье.

А потом клин вошёл до конца.

Свод зала содрогнулся. Руны сомкнулись. Дым, пламя, память и тьма стянулись в один невозможный узел.

И Король Пепла оказался запечатан.

Вместе с Йоргеном.

***

После настоящей катастрофы жизнь никогда не возвращается торжественно, и в этом, как ни странно, есть своя особая жестокая честность. Она не приходит с ясным небом над развалинами, не выстраивается в стройную мораль, не даёт человеку роскоши сразу понять, что он что-то пережил и теперь имеет право красиво страдать, вспоминая павших. Вместо этого она возвращается в кашле, в пыли, в бесконечной перекличке, в ругани над треснувшими балками, в спорах о том, куда делся ящик с солью и кто опять перепутал список раненых со списком тех, кому положен двойной паёк. Мир, который только что чуть не разломался вместе с подземельем, почему-то всё равно требует, чтобы кто-то поставил подпись на накладной за железо, решил, где будут спать люди с севшего сектора, и объяснил гоблинам, что эвакуация не отменяет ранее выданных письменных распоряжений. И я, честно говоря, в первые дни после обвала ненавидел эту живучесть быта почти так же сильно, как и благодарил её за то, что она не позволяла мне остановиться и наконец по-настоящему почувствовать всё, что произошло.

Подземелье выжило, хотя назвать это слово простым было бы издевательством над тем, что от него осталось. Нижний зал ушёл в камень и, скорее всего, уже никогда не вернётся в карту как место, куда можно спуститься живым и без дурных намерений. Часть древнего контура схлопнулась навсегда, несколько старых военных переходов осели так, будто столетиями только и ждали достойного повода исчезнуть, жилой сектор выглядел так, словно в нём одновременно сражались война, пожар, обвал и целая комиссия по аварийной архитектуре, а банкетный зал окончательно утратил всякое право называться залом, потому что половина его стены теперь честно лежала в соседнем коридоре. И всё же мы удержали главное — живых, верхний контур, сам объект, а ещё право не слушать больше чужую ложь про «спасательную операцию», потому что никто теперь не мог оспорить очевидного: подземелье не было спасено компанией, не было взято извне и не выпустило в город древнюю мёртвую заразу, которая с таким упорством рвалась наружу.

Мне следовало бы, наверное, радоваться этому яснее, но внутри всё было устроено значительно грязнее и сложнее. Я постоянно чувствовал одновременно благодарность и вину, облегчение и злость, усталость и какое-то почти болезненное раздражение на сам факт того, что мы остались живы такой ценой. Когда в первые послекатастрофические дни я видел Мару, Бранна, Лиру, Фиску, даже Кранка, живых, пусть злых, потрёпанных, вымотанных, но живых, у меня внутри всякий раз что-то судорожно сжималось. Это не было ни пафосом, ни особой сентиментальностью, о которой я предпочитал бы не распространяться, — скорее ощущением, будто мир после всего случившегося всё ещё должен мне объяснение, почему одни стоят на ногах, а других уже приходится вспоминать только через собственное молчание. О Йоргене мы в первые дни почти не говорили. Не потому, что договорились. Потому что каждый раз, когда я даже мысленно подступал к его имени, внутри меня поднималась такая тяжёлая, тёмная волна, что проще было снова схватиться за списки рабочих смен, за укрепление сводов, за новые распоряжения, за всё, что угодно, лишь бы не оставаться с этой пустотой наедине дольше нескольких секунд.