Страница 14 из 27
Глава 4
Огонь. Повсюду был огонь, пожирающий мужчин, женщин и детей, пока их крики не слились с ревом пламени. Солдаты выкрикивали противоречащие друг другу приказы, а кавалерия топтала все, что двигалось. Стук копыт отдавался в груди Демира, словно барабанный бой — настолько мощный, что он не мог вздохнуть. На конце петли качалось тело — тело Чиаты, с вылезшими из орбит глазами и вывалившимся фиолетовым языком, к которому уже слетались на пир вороны. Волны захлестнули Демира, утягивая на дно реки, с чьим течением он не мог бороться. Он рвался к поверхности, барахтаясь и крича, пока легкие наконец с хрипом не наполнились воздухом.
Он сбросил остатки одеяла и сел на край кровати. Было предрассветное время, небо за окном только начинало светлеть. Ужасные образы продолжали роиться в голове Демира, медленно блекнув под прерывистый стук собственного сердца.
Где он оказался? Как он сюда попал? Память судорожно цеплялась за обрывки воспоминаний, пока он не осознал, что промежуток времени между сегодняшним днем и Холиканом заполнить почти нечем. Трудно что-то вспомнить, когда неделями проводишь время либо в пьяном угаре, либо под действием дейзгласа, либо и того, и другого. Он прижал ладони к глазам, пока тело била дрожь.
Шум позади заставил его вздрогнуть, и он вытянул шею — он был не один. За его спиной в одеялах шевелилась кремово-белая фигура женщины балкани. Она что-то пробормотала, удовлетворенно вздохнула и издала такой храп, которым мог бы гордиться даже лев. Демир уставился на нее. Чиата. Точно. Когда же… как… о боги. Он нервно потер ладони друг о друга, и его охватила паника совершенно иного рода.
Он вскочил с края кровати, чувствуя, как тело обдает жаром от куда более приятных воспоминаний. Он хлопнул себя по щеке. Нет. Нет, он этого не заслужил. Он не заслужил, чтобы его обнимали и любили. Он не заслужил… Грудь сжалась еще сильнее. Стало трудно дышать. Он опустился на колени, обхватив себя руками, и стал раскачиваться взад-вперед на земляном полу, пока не смог переключиться на что-то, кроме отвращения к самому себе.
Его туника и штаны все еще были влажными. Он все равно натянул их и, сильно дрожа от холода, на подкашивающихся ногах заковылял вон из дома, вон из сада, вниз по извилистой тропинке. Когда он добрался до дороги, уже окончательно рассвело, и, хотя слабый голос на задворках сознания велел ему притормозить и подумать минуту, Демир понял, что не может. Он просто продолжал идти.
Разумеется, он выбрал не то направление. Это стало понятно, когда вокруг выросли окраины Дриза в виде лавок и скоплений крошечных вилл. Демир, чертыхаясь, добрался до главного тракта, прежде чем ноги окончательно ему отказали.
Он присел на крыльцо, сердце все еще бешено колотилось. Куда он шел? На юг? На восток? Что он будет делать, когда окажется там? Да и какая разница? Что-то здесь было совсем не так. Он не мог нормально мыслить. Не мог принимать решения.
Не мог составить план. А ведь должен был. Должен был просто вернуться к Чиате и изложить четкий, лаконичный план того, как вернуть ее меч у какой-то никчемной провинциальной матриархши. Проще пареной репы.
Так почему же мысли путались? Он ударил кулаком по виску, не обращая внимания на то, как утренние разносчики косились на него и обходили стороной. Сердце никак не успокаивалось. Разум мчался на полной скорости, словно под витгласом, но хаотично, без всякого направления — как погоня за бабочками во время бури.
«Я сломан», — прошептал он.
Впервые он признал это вслух — это скрытое подозрение, которое носил в себе уже несколько месяцев. Его разум не работал так, как обычно. Перехитрить одноклассников и учителей. Спланировать политическую кампанию. Управлять провинцией. Провести военное наступление. Раньше все это было для него естественным, как дыхание, а теперь от одной мысли об этом его тошнило. С тем же успехом он мог проснуться на следующее утро после Холикана и обнаружить, что разучился щелкать пальцами.
«Покупать что-то будешь?»
Демир вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла женщина в фартуке, перемазанном кровью, с сигаретой в углу рта. Она указала на мясную вывеску за своим плечом.
«Н… нет», — выдавил Демир. «У меня нет денег».
«Тогда убирайся».
Демир едва увернулся от пинка и поспешил на улицу, где принялся яростно ходить туда-сюда. Что делать? Что же делать? В этом не было никакого смысла. Он попытался взять дыхание под контроль. В груди было… как будто сдавило. Ладно. Если он не мог ничего спланировать, что же ему оставалось делать? Он подумал о Чиате, и его лицо вспыхнуло. Женщинам он по-прежнему нравился. Что ж, хоть какое-то утешение. Внезапно до него донесся запах — слабый, приятный. Хлеб. Он повернулся кругом, пытаясь определить источник. Через пару улиц он обнаружил открывающуюся пекарню. Стоило подойти ближе, как внутри что-то перемкнуло. Голод поглотил его в мгновение ока. Желудок заурчал. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз употреблял что-то, кроме вина, пива или сидра? Неделя? Больше? Как давно он вообще испытывал голод? Он позабыл о своих тревогах и ночных кошмарах, о вине и страхе.
Все-таки в том, как естественные потребности отвлекают от душевных мук есть что-то хорошее.
Осмотрев улицу, Демир быстро нашел забытую монету, застрявшую между булыжниками мостовой. Он очистил ее от грязи и вернулся в пекарню — денег как раз хватило на буханку хлеба. Хруст корочки был музыкой для его ушей, а поднимающийся пар наполнял ноздри этим опьяняющим ароматом. Очередное крыльцо стало его обеденным залом. Он заставлял себя есть медленно, кусочек за кусочком, словно причащался к какому-то чужеземному таинству. Наверное, так бы оно и было, будь он селизийцем. Неужели они и правда боготворят любое удовольствие? Даже такую мелочь, как утоление голода? Но он тут же поправил себя: в этом чувстве не было ничего мелкого. Настоящее религиозное переживание. Как, впрочем, и то, что произошло прошлой ночью, размышлял он.
Демир уткнулся лицом в одну ладонь, продолжая есть другой. Сердце наконец перестало бешено колотиться, но на смену панике пришла волна жгучего стыда. Он сбежал из постели женщины, как неопытный мальчишка. Даже в периоды своего крайнего эгоизма он никогда не позволял себе ничего подобного, и ужас от этого поступка был почти столь же силен, как и неспособность составить план. Что произошло? Неужели он стыдился того, что лег в постель с Чиатой? Конечно нет! Он бы дорого дал, чтобы оказаться там прямо сейчас.