Страница 97 из 103
ГЛАВА 22
Лаки
Мир наконец перестал гореть, но я всё ещё чувствую запах дыма.
Кажется, руки не перестают дрожать с тех пор, как моя семья ворвалась в мою жизнь. Они достаточно твёрды, чтобы вести машину, чтобы держать её за руку, пока мы идём к лифту, но сейчас, стоя в тишине пентхауса, они трясутся так, будто адреналин навсегда поселился в моей крови.
Я не знаю, что чувствовать, оказавшись снова здесь, в пентхаусе. Я должен расслабиться. Всё кончено. Этот мерзавец исчез, Уиллоу в безопасности. Но мне трудно вернуть себя целиком в настоящее.
Уиллоу должна была умереть. Я это знаю. Каждая рациональная клетка моего тела это знает.
Но она жива.
Она живая, тёплая, мягкая. Моё чудо в чёрном.
Звук резкого дребезжания заставляет нас обоих обернуться к клетке, где Шляпка нетерпеливо ждёт внимания.
— Привет, красавица, — шепчет Уиллоу, подходя к клетке. Она открывает дверцу и достаёт клубок белого меха. — Скучала по мне?
Уиллоу прижимает Шляпку к груди, уткнувшись лицом в её мех. Я просто стою, прислонившись к стене, и наблюдаю за ними. В груди снова возникает это глупое тянущее чувство — оно появляется всякий раз, когда Уиллоу делает что-то невыносимо человеческое.
Прошлой ночью она чуть не погибла от рук монстра, притворявшимся святым, а первое, что она делает, вернувшись домой, — воркует над кроликом.
Такова Уиллоу. Ураган с добрым сердцем.
Провожу рукой по лицу, ощущая грязь на коже, боль глубоко в костяшках пальцев. В зеркале напротив я вижу свое отражение: синяки, налитые кровью глаза, безумный взгляд. Я выгляжу так, будто выполз из ада.
— Мне нужно в душ, — говорю я, отталкиваясь от стены и направляясь к спальне. Голос хриплый, сорванный — я кричал её имя в той отчаянной гонке из пустыни в больницу.
Уиллоу поднимает взгляд, всё ещё прижимая к себе Шляпку, словно медленно возвращается в своё тело, моргая раз за разом:
— Иди, — бормочет она. — Осторожнее с костяшками. Кожа будто вот-вот лопнет.
Я просто улыбаюсь её заботе, ещё мгновение любуясь моими девочками.
Бой окончен. Феникс исчез. Моя семья занимается утилизацией тела, уборкой, а если Торвики в чём-то и хороши, так это в том, чтобы убирать последствия.
«Теперь можно расслабиться»,— пытаюсь сказать я себе. Всё наконец под контролем.
Стягиваю футболку на ходу, направляясь в ванную; ткань липнет к коже. Пакет в мусорном ведре шуршит, когда я бросаю одежду прямо в него. Тело болит везде — глубоко, ноюще.
Пар окутывает меня, шум воды грохочет в ушах, и это слишком громко, слишком чисто после всего, что произошло. Упираюсь руками в плитку и опускаю голову, наблюдая, как грязь стекает с меня тонкими коричневыми струйками.
Это кровь, пыль, дым, пустыня. Он.
Феникс.
Даже сейчас, даже мёртвый, этот ублюдок липнет, словно въевшаяся грязь.
Я скребу изо всех сил, пока кожа не начинает жечь. Так усердно, что одна из костяшек на руке действительно лопается. Но как бы горячо я ни делал воду, я всё равно чувствую — отголоски его голоса, то, как кричала Уиллоу, ужас и боль, и как я молил Одина, чтобы она выжила.
Я чуть её не потерял.
Одной этой мысли достаточно, чтобы скрутило желудок. Я крепче сжимаю кулак.
Если бы я опоздал на пять минут.. на десять.. если бы моя семья не появилась.. если бы она..
Нет. Я обрываю эти мысли.
Она жива. Она в безопасности. Она здесь.
Это главное. Это реальность.
И всё же я оглядываюсь на дверь. Всего каких-то тридцать футов между нами, и это невыносимо. Разлука ощущается так, будто кто-то вырвал кусок из моей груди и забыл положить обратно.
Это нелепо. Это безумие. Мы были порознь от силы пять минут. Я прожил десять лет без кого-либо, но не могу вынести и пяти минут без неё.
Но, как и положено этой чёртовой чудесной ведьме, я уже наполовину смываю с себя мыло, когда дверь ванной открывается, и Уиллоу входит так, словно ей принадлежит сам воздух.
Без единого слова она стягивает с себя майку. Я слежу за каждым её движением сквозь стекло. Она бросает её на пол. Затем стаскивает штаны — и я ни на секунду не сопротивляюсь, разглядывая самую прекрасную задницу на планете. Мой член дёргается, когда она цепляет большими пальцами свой стринги на бёдрах и стаскивает их, наклоняясь и открывая мне самый восхитительный вид, какой я когда-либо видел.
Я кусаю костяшку — ту, что ещё целая, — когда она расстегивает бюстгальтер и позволяет ему упасть на пол.
Она заходит в душ, вода струится по её коже, и у меня едва не подкашиваются колени.
Я видел её сильной. Видел разъярённой, несгибаемой, смертоносной. Но это? Её спокойствие. Её мир. Её жизнь. Это потрясающе.
Она смотрит на меня сквозь пар:
— Ты пропустил одно место.
Её пальцы стирают что-то с моей щеки. По её лицу я вижу, как она понимает: это не грязь. Ещё один синяк.
— Мой милый мальчик весь избит, — мягко говорит она. В её голосе слышится боль, горечь. Ей так же невыносимо видеть меня раненым, как мне было невыносимо видеть раненной её.
— Ты бы видела моего противника, — говорю я, пытаясь её успокоить. Беру её за запястье, притягиваю к губам и целую ладонь.
Она слегка улыбается:
— Видела. Он выглядел куда хуже, чем ты.
Я не могу сдержаться. Притягиваю её к себе. Обхватываю её руками, и когда она обвивает меня руками за талию и прижимает щёку к моей голой груди, я ощущаю себя как дома. Чувствую, как бьётся её сердце рядом с моим, — словно доказательство того, что мы оба это пережили.
Она вдыхает мой запах. Я вдыхаю её в ответ. Её рука поднимается к моим волосам, скользит по влажным прядям. И она берёт то, что хочет, — притягивает мои губы к своим.
На вкус она как грех и божественность одновременно. Эта женщина — тёмное пламя и священный соблазн. Я впиваюсь в её губы, целую так, будто это последнее, что мне суждено испытать. Мои руки ложатся на её обнажённую спину. Уиллоу стройна, подтянута. Но тот, кто не имеет привилегии прикасаться к ней, может не знать, что она сильная. Чтобы в одиночку таскать трупы взрослых мужчин, нужна сила. И я чувствую её в каждом мускуле её спины, в четком изгибе её плеч.
Моя женщина умеет быть смертельно опасной, и это делает меня пиздец каким твёрдым.
Я провожу руками по идеальным округлостям её ягодиц, затем подхватываю её под бёдра и одним плавным движением поднимаю. Уиллоу злобно усмехается мне в губы и целует ещё яростнее, пока я прижимаю её к кафельной стене. Я выбрал именно эту стену не случайно: она прямо напротив зеркала, и Уиллоу сможет видеть каждую секунду того, что мы делаем.